Мимозы для Розы - Екатерина Мордвинцева

набегали на берег, чайки кричали в темноте, где-то далеко горели огни города. И в этом мире, который был таким большим и страшным, у меня было одно безопасное место. Ее руки. Ее плечо. Ее тихий голос, который говорил: «Ты не похож».

— Я люблю тебя, — сказал я. Впервые за все время я сказал эти слова вслух. Не «я искал тебя, потому что не мог дышать», не «ты заслуживаешь красоты», не «я здесь». Просто — я люблю тебя.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза.

— Я знаю, — сказала она. — Я тоже тебя люблю.

Слова упали в темноту, как камни в воду. Я смотрел на нее, не веря. Она любит меня. Она сказала это. После всего, что было, после страха, после сомнений, после Игоря — она сказала «я люблю тебя».

— Ты правда? — спросил я. — Или ты говоришь это, потому что я ударил его и ты чувствуешь себя обязанной?

— Нет, — она покачала головой. — Я говорю это, потому что это правда. Я боялась признаться даже себе. Я боялась, что если скажу, то это станет реальным. А реальное можно потерять.

— Ты не потеряешь, — сказал я. — Я не уйду.

— Я знаю. Ты уже доказал.

Она поцеловала меня. В этот раз поцелуй был не осторожным, не бережным — он был настоящим. В нем была и боль, и страх, и надежда, и любовь, которую мы оба носили в себе слишком долго. Я обнимал ее, чувствуя, как бьется ее сердце, как дрожат ее губы, как слезы текут по щекам — мои или ее, я не знал.

Мы стояли на набережной, обнявшись, под звездами, которые начинали бледнеть перед рассветом. Город спал, море дышало, мир был огромным и холодным, но нам было тепло. Потому что мы были вместе.

— Ты не потеряешь меня, — сказал я. — Обещаю.

— Не обещай, — сказала она. — Просто будь.

— Буду. Всегда.

Мы смотрели на море, и я чувствовал, как что-то во мне заживает. Не сразу, не полностью, но заживает. Та трещина, которая была во мне с детства, с первого раза, когда Игорь отобрал у меня игрушку и сказал: «Ты маленький, тебе не надо». Та трещина, которая росла с каждым его словом, с каждым его поступком, с каждым разом, когда родители ставили его в пример, а меня — в тень. Она не исчезла. Но рядом с Розой она перестала болеть.

— Что теперь будет с твоей семьей? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я. — Я сказал ему, что мы не семья. Может быть, это правда. Может быть, нет. Я не знаю.

— Твоя мама… она заслуживает знать, что ты ее любишь. Она не виновата.

— Я знаю. Я позвоню ей завтра.

— Позвони сегодня, — сказала Роза. — Она, наверное, волнуется.

Я посмотрел на часы. Было три часа ночи.

— Она спит.

— Она не спит, — сказала Роза. — Она никогда не спит, когда ее дети в беде.

Я достал телефон. Набрал мамин номер. Она ответила после первого гудка.

— Леша? — Голос был сонным, но я слышал в нем тревогу.

— Мама, я хотел сказать… я люблю тебя. И прости, что втянул тебя в это.

— Ты встретился с Игорем?

— Да.

— Ты ударил его?

— Да.

Она вздохнула. Долго, тяжело.

— Он заслужил, — сказала она. — Не то чтобы я одобряю, но он заслужил.

— Мама, я сказал ему, что мы не семья. Я не знаю, прав ли я.

Тишина. Потом:

— Семья — это не кровь, Леша. Семья — это те, кто любит. Я люблю тебя. Я люблю Игоря. Но я не могу заставить его быть тем, кем он не хочет. А ты… ты всегда был моим сыном. Моим хорошим, добрым, чутким сыном. Не теряй себя в этой войне.

— Я не теряю, — я посмотрел на Розу. Она смотрела на меня, и в ее глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание. — Я нашел.

— Роза? — спросила мама.

— Да.

— Она с тобой?

— Да.

— Передай ей, что я люблю ее. И что я всегда считала ее своей дочерью. И что если вы будете вместе… я буду счастлива.

Я передал. Роза улыбнулась, и я увидел, как слезы текут по ее щекам.

— Передайте ей, что я тоже ее люблю, — сказала она. — И что я скоро приеду.

— Ты приедешь? — спросил я в трубку.

— В гости, — сказала мама. — Посмотреть на вашу новую жизнь. Если вы, конечно, позовете.

— Мы позовем, — сказал я. — Спасибо, мама.

— За что?

— За то, что ты есть.

Мы попрощались. Я убрал телефон, обнял Розу. Рассвет разгорался над морем, окрашивая воду в розовый и золотой. Чайки проснулись, закричали, заспорили о чем-то. Город просыпался.

— Ты веришь, что мы справимся? — спросила Роза.

— Верю, — сказал я. — Мы уже справились с самым трудным.

— С чем?

— С тем, чтобы быть честными. С тем, чтобы не бояться. С тем, чтобы выбрать друг друга.

Она кивнула, прижалась ко мне.

— Я хочу домой, — сказала она.

— Пойдем, — сказал я. — Я провожу тебя.

Мы пошли по набережной, держась за руки. Рассвет разгорался, мир становился светлее, и я чувствовал, как что-то новое рождается во мне. Не надежда — надежда была всегда. Уверенность. В том, что я сделал правильный выбор. В том, что она — моя. В том, что мы сможем построить то, что Игорь разрушил. Свою семью. Свой дом. Свою жизнь.

Я смотрел на нее — на женщину, которую любил семь лет, которую искал год, которую наконец нашел. Она шла рядом, держала меня за руку, и на ее лице не было страха.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я больше не боюсь.

— Чего?

— Всего. Того, что будет. Того, что было. Того, что ты уйдешь. Я не боюсь.

— Почему?

— Потому что ты здесь, — сказала она. — Ты здесь, и ты не уходишь. А если когда-нибудь уйдешь — я справлюсь. Я уже справлялась. Но теперь я знаю, что такое быть не одной. И это стоит того, чтобы рискнуть.

Я остановился, повернул ее к себе.

— Я не уйду, — сказал я. — Я обещал.

— А я сказала — не обещай, — она улыбнулась. — Просто будь.

— Буду, — сказал я. — Всегда.

Мы поцеловались, и в этом поцелуе было обещание, которое не нужно было произносить вслух.

Мы шли по набережной, и рассвет поднимался над морем, и я чувствовал, как мир становится новым. Не другим — новым. Потому что в нем была она. И я.

Глава 10

Анна Петровна позвонила на следующее утро. Я только что открыла мастерскую, расставляла на витрине