После брака. Любовь со сроком давности. - Анна Грин

— Я тебя никуда не дёргаю. Я тебе прямым открытым текстом говорю, что если ты продолжишь такое свинское поведение, то лучше тебе, в принципе, не оставаться в семье. У Тони хорошее будущее. Тоня прекрасно выйдет замуж и второй, и третий раз.

— Мам… — Свят вздохнул и посмотрел на меня так, как будто бы перед ним стоял самоубийца. — Давай ты прекратишь сейчас меня накручивать?

— А давай ты будешь вести себя как нормальный человек.

— Я и веду себя как нормальный человек. Ну, не надо, блин, постоянно лезть ко мне в душу, ты делаешь хуже. Да, я ляпнул, не подумав. Да, я психанул, но это не говорит о том, что я ничего не чувствую к своей жене. Это говорит о том, что, ну, довели. И, блин, мама, это твоя черта характера!

Я оторопела и охнула.

Нет, это не моя черта характера, я, в отличие от многих, очень долго буду молчать, а потом как ляпну, так ляпну. Это примерно как скидочная система: сначала баллы копятся, копятся, а потом аттракцион невиданной щедрости начинается, но я никогда вспыльчивостью не страдала.

— И вообще, знаешь, мам, не в обиду тебе будет сказано. Но ты своим присутствием, своим вмешательством делаешь только хуже, потому что я прекрасно знаю, что если бы ты сейчас не перетянула Тоню к себе, мы бы с ней помирились буквально через несколько дней, потому что я знаю Тоню, потому что я знаю, какой у неё покладистый и отходчивый характер. Ну нет, влезла ты, и мы уже на протяжении, не знай сколько времени не можем с ней договориться.

— Так ты даже не договариваешься. Ты впервые появился возле неё…

— Потому что обычно возле неё ты, а с тобой диалоги строить, ну, вообще не с руки, просто хотя бы потому, что ты их зарубаешь на корню. Если ты ещё не поняла, то Тоня твоя полная противоположность. Она бы самостоятельно никогда не рискнула бодаться со мной. Скорее всего, она бы что-то такое сделала, от чего я почувствовал неописуемое чувство вины. И сам бы на коленях приполз, но только ты умудряешься вколотить топор и развязать войну.

Я шагнула назад и тяжело вздохнула.

— Ты сейчас, конечно, загнул.

— Да нет, мам, я правду сказал. Я сказал ту правду, которую видят дети на протяжении всей своей жизни, и не надо здесь считать, будто бы у вас с папой образцово показательные отношения! Поэтому давай ты сделаешь мне большое одолжение и просто уедешь.

— Мне надо поговорить с Тоней по поводу завтрашней операции.

— Прекрати лезть в нашу жизнь, я сам поговорю с Тоней по поводу завтрашней операции, — холодно произнёс Свят, и со стороны процедурного кабинета медленно вышла Тоня.

Она была в спортивном костюме молочного цвета, и сейчас её бледная кожа даже особо не отличалась от цвета ткани.

Я глубоко вздохнула и наперерез шагнула к Тоне, обняла её и шепнула:

— Все будет хорошо, я узнавала, позвони, как закончишь.

Повернувшись к сыну, я поджала губы и фыркнула, намекая на то, что он своего добился.

Когда я дошла до конца коридора, то неловко обернулась и заметила такую картину: Тоня не брала цветы, а Свят не думал извиняться, стоял, смотрел на неё исподлобья и надеялся на то, что она сейчас расплачется или поступит как-то иначе.

Она и поступила.

Обошла своего мужа и скрылась за дверью палаты.

Глава 32

Глава 32

Мария.

Я села в машину и хотела по привычке согнуться, ударившись лбом о руль, да только вспомнила о своём ушибе рёбер и покачала головой.

Я не всегда была такая, я не весь брак была такая, которая прёт напролом, энергично бьётся как рыбка об лёд, при этом разбивая этот лед…

Нет, просто бабушка всегда говорила:

— Не позволяй мужчине не то что поднять на тебя руку, повысить голос, потому что однажды этот мужчина возьмётся за топор.

Я любила Валеру всегда, всем сердцем, настолько сильно и крепко, что мои родственники всегда крутили пальцем у виска, рассуждая о том, что такая любовь неправильная.

Я не помню, сколько было Святу, годика четыре, может, меньше, а может, больше. Третьяков рявкнул на меня по поводу того, что мы обязательно переедем, и все у нас будет хорошо, причём разговор был такой, что я умоляла его не рисковать отложенными деньгами. Мы тогда жили не самым лучшим образом, многого не хватало, и я понимала нервозность Валеры по поводу того, что семья, дети, все нужно. А он, как истинный бизнесмен, уже в те года предпочитал заработать, нежели чем отложить, и тогда он рявкнул на меня о том, чтобы я не совала свой нос в его дела и чтобы не вставала поперёк. Причём рявкнул он не в такой манере, что, Маша, прекрати и закрой рот. А он прям хорошо рявкнул, вплоть до того, что тебя, твою мать, не спросил, что мне делать.

Я стояла на кухне.

Как сейчас помню, держала в руках маленький металлический половник для блинов. Он был в тесте, и когда я поняла, что Валера на меня наорал, я вырвала этот черпак из теста. И зарядила меж лопаток Третьякову. Да так, что потом он всем рассказывал, как его печать любви окрыляет периодически.

Валера тогда выскочил из дома. Моя бабуля говорила, что у тебя Третьяков, дурак такой, психанёт, выбежит, выссытся за углом и возвращается обратно.

Валера выскочил из дома, пришёл.

Я любила шоколад с цельным фундуком. Он, когда поздно возвращался с работы, чтобы я не ругалась, покупал мне такую шоколадку, без разницы какой фирмы, и тогда Валера пришёл с большущей шоколадкой, в которой три обычных было. Не помнила, какой марки был. Положил на стол, опустил глаза и тихо шепнул:

— Маш, я не должен был, прости меня, пожалуйста.

Конечно, я простила.

Но у меня навсегда отложилось в памяти, что если когда-то я промолчу, то, возможно, будет все намного хуже. Поэтому там, где Валера спустя рукава смотрел на ситуацию, там, где он мог переключиться