Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

в пентхаусе, листала ленту светской хроники на планшете (привычка, появившаяся недавно — она искала старые фото, доказательства его «шаблона»). И тут её взгляд зацепился за свежий пост. Фотография, сделанная час назад. Подпись: «Нестареющая страсть? Матвей Третьяков и актриса Ева Захарова снова вместе? Интрига!»

На снимке, сделанном длиннофокусным объективом у входа в престижный ресторан, было видно, как Матвей, в своём рабочем смокинге, помогает Еве сесть в такси. Он держал дверцу, его поза была вежливой, деловой. Но Ева, уже сидящая в салоне, обернулась, обвила рукой его шею и чётко, недвусмысленно поцеловала в щеку. На его лице в этот момент было выражение… что? Усталости? Нетерпения? Но издалека, в контексте поцелуя и освещения, это можно было принять за сдержанную нежность.

Алиса замерла. Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Вот оно. Доказательство. Не прошлое, а настоящее. Прямо сейчас. Пока она сидела здесь, в своей золотой клетке, веря (пытаясь верить) в его метаморфозу, он… он был с ней. И она целовала его. Публично.

Логика, которую в неё так старательно вложила Ева, сработала безупречно: «Он всегда так играет. Роль любящего мужа для тебя, роль галантного кавалера для бывшей пассии — часть одной большой игры. Ты — вызов, который он покорил. Теперь он может позволить себе расслабиться и вернуться к привычным развлечениям».

Она сидела, сжав планшет так, что пальцы побелели, и ждала. Ждала его объяснений, звонка, хоть чего-то. Но тишина в пентхаусе была оглушающей.

Он вернулся за полночь. Шаги были тяжёлыми, слышно было, как он швырнул ключи на тумбу в прихожей. Он вошёл в гостиную, где она сидела в темноте, и щёлкнул выключателем. Увидев её, вздрогнул.

— Ты не спишь?

— Нет, — её голос прозвучал хрипло, чужим. — Ждала. Чтобы посмотреть в глаза.

Он вздохнул, снимая галстук. Лицо было серым от усталости, под глазами — тёмные круги.

— Алиса, сегодня был адский день. Можем поговорить завтра?

— Нет, — она встала, подошла к нему и сунула ему в руки планшет с открытой фотографией. — Объясни это. Сейчас.

Он взял планшет, посмотрел. Его брови сначала сдвинулись от непонимания, потом медленно поползли вверх. На его лице появилось выражение… раздражения. Чистого, усталого раздражения.

— О, Боже. Это? Серьёзно?

— Да, серьёзно! — её голос сорвался. — Ты встречался с ней? Она тебя целовала! На глазах у всех!

— Я не «встречался»! — он отшвырнул планшет на диван, и тот отскочил на пол с глухим стуком. — У меня был деловой ужин в том ресторане! Она оказалась там «случайно», подошла, начала лезть с разговорами! Я вежливо отшивал её, чтобы не устраивать сцену! А когда она уезжала, повела себя как… как истеричная обезьяна! Я даже отпрянуть не успел!

Он говорил быстро, гневно, но его объяснение было таким… обыденным. Таким, какое мог бы дать любой мужчина, попавшийся на невинном, но компрометирующем кадре. И это было хуже, чем если бы он соврал. Потому что это звучало правдоподобно. И в то же время — абсолютно недостаточно для той боли и паники, что бушевали в ней.

— Вежливо отшивал? — засмеялась она, и смех получился горьким, надтреснутым. — А почему она вообще думает, что может к тебе подойти? Почему ты вообще с ней общаешься? Она же твоя бывшая! Она втирается ко мне в доверие, шепчет мне на ухо, какая ты хитрая змея, а ты… ты помогаешь ей сесть в такси!

— Потому что я не невоспитанный хам! — взорвался он. Усталость и напряжение дня прорвались наружу. — Я не могу просто послать человека, особенно женщину, на глазах у полуресторана! У меня репутация! И что, из-за этой дешёвой провокации ты теперь устраиваешь допрос с пристрастием?

«Дешёвая провокация». Его слова резанули, как нож. Для него это была лишь досадная помеха, «истерика обезьяны». Для неё — подтверждение всех худших подозрений.

— Провокация? — прошептала она. — А фотография в газете год назад? Ты смотришь на неё точно так же, как смотрел на меня в клубе! С тем же интересом! Это тоже провокация? Или это твой фирменный стиль, Матвей? Взгляд охотника? Сначала на неё, потом на меня? А на кого следующий?

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на шок. Он не знал про ту фотографию. Не знал, как глубоко она копала. И этот шок она истолковала как вину.

— Ты… ты следишь за моим прошлым? — спросил он тихо.

— Я пытаюсь понять настоящее! — крикнула она. — Я пытаюсь понять, где кончается твоя игра и начинается… начинается что-то настоящее! Если оно вообще есть!

И тут он совершил роковую ошибку. Ту самую, на которую его, в его усталости и раздражении, невольно спровоцировала ситуация и её накал. Он сдался. Не в смысле признания вины. Он сдался перед необходимостью объяснять, утешать, вникать в этот, как ему казалось, надуманный женский скандал.

Он провёл рукой по лицу, его плечи обвисли.

— Алиса, хватит. Не устраивай истерику. Это ничего не значит. Ровным счётом ничего. Я устал. Я хочу спать. Давай поговорим об этом завтра, когда ты успокоишься.

Он произнёс это. Те самые слова, которые становятся точкой невозврата в миллионах ссор. «Не устраивай истерику. Это ничего не значит.»

Для него это была констатация факта: сцена с Евой — пустяк, ерунда, не стоящая таких эмоций. Для Алисы, чьи нервы были натянуты струнами сомнений и страха, это было приговором. Окончательным и бесповоротным.

Он не видел её боли. Он не видел, как её мир, построенный за последние недели из хрупкого стекла доверия, разлетелся вдребезги от одного его усталого жеста. Он назвал её боль «истерикой». Её страх — «ничего не значащим».

Она стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри всё замерзает. Ярость, слёзы, паника — всё сменилось ледяным, абсолютным спокойствием отчаяния.

— Да, — сказала она тихо, настолько тихо, что он едва расслышал. — Конечно. Завтра. Когда я успокоюсь.

Она развернулась и пошла в свою комнату. Шаг был твёрдым, без дрожи. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Матвей остался стоять посреди гостиной, с внезапно нахлынувшим чувством, что он только что совершил чудовищную, непоправимую ошибку. Но усталость была слишком велика, гнев на Еву и на всю ситуацию — слишком ярок. «Пусть остынет, — подумал он. — Завтра всё объясню. Покажу ей переписку с этой идиоткой, прикажу убрать все фото. Всё уладится».

Он не знал, что для Алисы «завтра» уже не наступит. Что её решение было принято в тот миг, когда он отмахнулся от её боли, как от надоедливой мухи. Что хрупкое чудо, в которое она начала верить, было