Чужие дети - Лина Коваль

вздыхает Адам и пристально разглядывает мое лицо. — В любом случае с недавних пор Варивода и основная часть его подельников арестованы. Задержания проходят без лишнего шума. Как только все закончится, Ирина Иванова будет похоронена официально.

— А мальчики? Что с ними будет, Адам?..

— Я продолжу им помогать. Ирина до смерти напугала их страшными родственниками, поэтому они с большим энтузиазмом участвуют в операции. Со старшим сложно. Ершистый малый. Младший проявляет интерес к кино, хочу взять его на съемки. Может быть… даже дать роль в нашем фильме. Ты не против?

— А при чем здесь я? Это твое кино…

— Твое, — говорит Адам и снова берет мою руку, крепко сжимая. — Я делаю его только для тебя, Катя. Думал, ты давно поняла!.. Вся эта ситуация катком проехалась по нашему браку, но все будет хорошо! Я тебе обещаю!..

Я устало вздыхаю и мягко высвобождаюсь.

— Отвези меня домой, Адам. Пожалуйста…

Глава 31. Катерина

«Почему не отвечаешь?»

«Занята, Пух?»

Сообщения от сестры — когда-то самого близкого мне человека — отправляются в папку «Спам», а я хладнокровно смотрю прямо перед собой в лобовое стекло своей новенькой «Тойоты». За ее пределами сегодня такой колючий, порывистый ветер, что хочется спрятаться.

Если раньше из четырех общепринятых реакций на стресс: бей, беги, замри, лебези — я всегда выбирала бежать быстрее и подальше, надеясь, что будет легче, то сейчас, став старше и мудрее, просто замираю.

Откровения Адама на время оглушают и парализуют, не укладываются в голове, как их ни крути.

Я все так же занимаюсь воспитанием дочери, продолжаю обустраивать наш быт и каждый день езжу на съемочную площадку, где стараюсь свести общение с бывшим мужем до минимума. Последнее не получается. Варшавский всегда рядом, и не реагировать на эту близость просто невозможно, поэтому я позволяю себе какое-то время не принимать никаких поспешных решений.

Одна старинная китайская мудрость гласит, что жить — значит принимать эти самые решения. Получается, моя жизнь сейчас остановилась?

Возможно. Но я и этому рада. На любом сложном пути случаются остановки.

К тому же спасает работа… Фильм о трудном выборе сильной женщины начала прошлого века. Вместо самых знаменитых мировых театров и рукоплесканий европейцев она выбрала себя, своих детей и страну, в которой как раз начинались волнения.

Я впервые срастаюсь с героиней, которую играю: и знакомый с детства образ бабушки Ани, и наша родственная близость этому только благоволят. С каждым днем мне понятнее ее реакции, женские страхи, ожидания от брака и… принятые решения. Даже самые горькие.

Алан Маккоби, герой Захарова, мне тоже понятен, но прочувствовать полностью я его не могу. К тому же Игнат, в отличие от меня, самый настоящий профессионал и играет с умом. Он быстро вживается в роль, пользуется понятными актерскими приемами, где-то перебарщивает — не спорю. Судя по реакциям тела и выражению лица, Варшавский часто им недоволен, но сдерживается от прямой критики. Да и вряд ли кто-то на площадке, кроме меня и Глаши, об этом догадывается.

Съемочный процесс медленно переходит во вторую стадию — мы начинаем снимать в павильоне. Этого я давно ждала и боялась.

Первая же сцена, которую мы снимаем, — постельная.

Мне долго делают нюдовый макияж с эффектом блестящей кожи, накручивают на бигуди волосы, чтобы они лежали ровными, упругими завитками, а костюмеры носятся с пыльно-розовым корсетом и объемными панталонами, которые запланировано будут скрыты под легким, шелковым пеньюаром в цвет.

Последний штрих — припудривание и контурирование зажатой, словно в тисках, груди и ямочек в районе ключиц.

Дыхание перехватывает еще больше, когда я появляюсь на площадке, оборудованной под старинную спальню с темными обоями, кроватью с металлическим каркасом и резной деревянной мебелью.

Адам, что-то доходчиво объясняющий Игнатову, замирает на полуслове, а мне хочется прикрыться полами пеньюара, но боюсь их запачкать гримом.

До самого удара хлопушки все смешивается в один беспокойный коктейль: меняющийся от настройки свет софитов, бесконечные вопросы от ассистентов, наставления Григоровича — пожалуй, единственного человека, не считая Насти, к которому я спокойна после переезда из Шувалово, и внимательные, немного ошарашенные взгляды бывшего мужа.

Мы оба дезориентированы моим внешним видом и количеством окружающих нас людей, ведь с того самого разговора на заправке так ни разу и не оставались вдвоем. Рядом с нами всегда коллеги, наша дочь или ее няня.

Слава богу, начинаем.

— Ты скучал, Алан Маккоби?— спрашиваю, забираясь на кровать, и с легкой улыбкой рассматриваю расстегнутую до середины груди белоснежную рубашку с высоким накрахмаленным воротником.

— А как же? Иди ко мне, Анечка.

Я позволяю потянуть себя за локоть и устраиваюсь на мужских бедрах, держа в голове реплики из диалога.

Отбрасываю волосы назад и опускаю грустный взгляд на своего киношного мужа.

— Не верю, что ты скучал. Тебя не было почти два года… Я злилась на тебя и каждый раз, когда посещала церковь, испытывала желание заказать сорокоуст о твоем упокоении, чтобы перестать ждать.

Алан-Игнат безудержно хохочет и сжимает ладонями мои бедра, забравшись под полы пеньюара.

— Я атеист, моя девочка. Можешь заказывать все что угодно. Никогда не поверю, что это как-то мне навредит. Если уж что-то случится, только руки врача способны исцелить человеческое тело.

— Где ты был?.. —с претензией интересуюсь.

— Я был в Америке. Эта страна меня покорила, Аня. Ты должна ее увидеть, а американцы должны увидеть, как прелестно ты танцуешь.

— Я не хочу в Америку, —грустно пожимаю плечами. —Но я рада, что ты вернулся. Марк тебя забыл, а Матвей вообще ни разу не видел… Неужели собственные дети для тебя менее важны, чем пациенты?

— Завтра же поедем к нашим сыновьям,— снисходительно отвечает он. —А сегодня ты моя! Я соскучился по тебе, Анечка. Моя Анечка. Работа в последнее время отнимает много сил. Я чувствую, знаю, что медицина на пороге перемен. С тех пор как Листер открыл антисептику, люди стали меньше умирать. За эти два года я вот этими руками прооперировал больше тысячи людей и сам в этом убедился.

— Хватит говорить о работе… Я ненавижу медицину. Пока ты спасаешь свои тысячи, я здесь медленно умираю… —Склоняюсь, чтобы поцеловать «мужа» и, едва почувствовав аромат мужского одеколона, слышу резкий голос Адама:

— Стоп. Технический перерыв. Переставим оборудование.

Я поднимаю глаза и даже не успеваю на него посмотреть: нас с Игнатом окружают. Выдыхаю, только когда мужские руки перестают обжигать