Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

Думаю, что спустя годы в моих воспоминаниях исказились голоса родителей. Я уже не помню их лиц. Так мало осталось воспоминаний…

В прошлой моей жизни, лет в четырнадцать, эта вещица стала бы сокровищем, но к чему она мне сейчас? Заколка красивая, но бесполезна. Большинство вещей прежнего мира абсолютно ни к чему не годятся.

Я не хочу быть красивой, не хочу украшать себя. Мне все равно, какая я в глазах мужчин или женщин. Даже как я выгляжу в отражении — безразлично.

— Подумал, что она подойдет к твоим волосам, — говорит Димитрий немного охрипшим голосом.

Притворяюсь, что не вижу всех его взглядов.

Мы с ним знаем друг друга только потому что он все полтора года торгует со мной. Иногда обменивает полезные вещи на дичь, которую я ему приношу. Платит бензином, спичками и другими полезными вещами, а брать любит мясо птиц. Говорит, оно похоже на курицу.

Так я узнала, что у него хорошая память. Потому что я не помню вкуса курятины.

— Тебе лучше умыться и ночью бежать из поселения, — говорю сдавленно.

Даже если я не знала точно, то догадывалась по тому, как он иногда на меня смотрел. Пусть моя взрослая жизнь и началась только здесь, но я не дура.

Я не собираюсь никого любить. Отказываюсь заводить парня, или как их там называют девчонки? У меня не будет семьи, потому что я боюсь потерять близкого человека, а еще сильнее меня ужасают мысли о беременности.

Ведь большинство отношений к этому приходит. Родившись на свет, что увидит мой ребенок?

Страх, горести, голод — вот что. Он никогда не познает мира. Будет жить здесь, словно собака в вольере. Как все мы. Думать, что вещи бывают только старыми или ржавыми, поломанными.

Что все женщин могут быть только проститутками. Или воровками, как я.

В книгах, которые у меня получилось собрать, написано о врачах, космонавтах, об удивительных женщинах, изменивших историю человечества. Вот о чем будет читать мой ребенок и кем никогда не сможет стать.

Этот мир больше не создан для детей.

— Ладно, — вздыхает Димитрий и быстро отворачивается, — я оставлю это здесь. Береги себя, Айна.

Не сказав больше ни слова, он идет к лестнице. Через двадцать секунд крышка люка сдвигается, Димитрий уходит.

Он оставляет заколку на столе. Я хватаю ее, до боли сжимаю в руке, сцепив зубы.

Несколько капель скатываются по щекам, хотя я не плакала уже года два. Просто плакать всегда больно, а я отказываюсь быть слабой.

Резко выдохнув, подхожу к треснутому зеркалу и смотрю на себя. На щеке плохо смытый след крови, а под глазами глубокие тени, потому что я никогда не сплю дольше пяти часов.

Да и если удается поспать пять — это роскошь, потому что ни здесь, ни наверху, ни где бы то ни было я не чувствую себя в безопасности. Никто не защитит меня, кроме меня самой, а во сне я не такая уж и смертоносная.

Рука сама поднимается, и я защелкиваю заколку на виске. Смотрю, как сверкают камушки на моей голове.

Эта вещь на мне, в этой канализации, кажется чем-то чересчур прекрасным и из-за этого смешным.

— Нелепость, — бормочу и стягиваю украшение с волос. Выйди я с ней на улицу, только привлекла бы бесполезное внимание.

Отбросив заколку на стол, сажусь на матрас, обняв колени руками.

Жду вечера, когда на улице потемнеет и патрульные станут слепыми, как кроты. Время, как всегда, тянется очень долго, и я балансирую на грани между бодрствованием и дремой.

Как только на поселение опускается темнота, я хватаю свой лук, который выменяла три года назад на коробку с консервами, и вылезаю наружу, аккуратно приоткрыв крышку люка.

Обычно я охочусь на зверьков в такое время, но нужно быть очень осторожной, потому что с темнотой в городе наступает комендантский час. А сегодня и подавно — был убит сын коменданта.

Но у меня нет другого выбора. С самого утра в желудке не было и крошки, а завтра я снова должна буду принести что-то матери с детьми, заботу о которых взяла на себя.

Я крадусь к развалинам и осторожно вылезаю на самый верх. Когда-то в этом здании было пять этажей и здесь жили люди. Каждый в своей квартирке.

Сейчас я не могу представить себе мир, каким он был раньше. Все эти новые, чистые вещи, возможность заполучить все, что угодно в считанные дни с помощью доставки. Это за гранью новой реальности.

Ложусь на живот и разглядываю окрестности через выбитое окно на четвертом этаже бывшей многоэтажки. Камешки вжимаются в бедра, но к боли я уже давно привыкла. Мои ноги в шрамах больше, чем остальные части тела.

Стена, окружающая наш город довольно высокая, но с такой высоты видно небольшую часть пространства за стеной.

Когда я попала сюда, то со временем стала думать, что снаружи не осталось ничего, кроме бескрайней пустыни. Думала, там все разрушилось, рассыпалось и стерлось в пыль.

Лучше бы так и было. Пыль — лучше привидения прежнего мира, в котором властвуют новые хозяева.

Люди до сих почти ничего не знают о пришельцах. Ни капли о их быте или о том, почему они сюда прилетели или зачем им надо было уничтожать человеческую цивилизацию. Даже не знают, как они выглядят на самом деле и как общаются между собой.

Все что известно — об их исключительной безжалостности к нам. И о том, что строением тела они очень похожи на нас.

Прищурившись, я замечаю группу наших разведчиков с незаселенной стороны. Кажется, эти вышли за стену только неделю назад, должны были идти на юг.

Они тащат к воротам в город что-то. Или кого-то…

— Не может быть, — срывается шокированное с моих губ.

Даже впятером они едва его тащат, и он оставляет за собой красно-фиолетовые следы крови…

Разведчики тянут за собой в человеческий город раненого Иного.

Глава 6

Подскочив на ноги, я цепляю лук на плечо и подкрадываюсь к следующему окну, чтобы лучше видеть группу разведчиков, пролезающих через южные ворота, обвешанные амбарными замками. Вряд ли хоть у кого-то есть от них ключи. Обычно разведчиков учат перелезать поверху.

Никогда до сегодняшнего дня мы не брали пленных с той стороны. Не потому что не хотели, а просто не могли. Люди, осмелившиеся напасть на этих существ, или те, кто хотя бы попадался им на