45. Развод. (не) прощу подлеца - Ольга Вереск

Кровать — пуста. Полка с книжками — пуста. Стеллаж, где стояли динозавры, — чист. Пижамы в шкафу — нет. И только один носочек — маленький, в полосочку, сиротливо остался под тумбой. Я подняла его и прижала к губам, как святыню.

Мир рассыпался.

Я опустилась на пол. Там, где он обычно строил крепости из кубиков. Там, где читал мне книжки, засыпая наполовину. Где щекотал мне щёку поцелуем. Я сидела, обняв себя руками, раскачиваясь, будто могла укачать боль.

Но боль не укачивается.

Я не плакала. Я не кричала. Это было другое. Это была пустота, от которой кружится голова. Которая затягивает, как болото. Которая хочет, чтобы ты осталась в ней навсегда.

И я не знала, как встать. Не знала, зачем. Не знала, как жить, если Алёшку забрали...

Глава 3.2

Я не слышала звонка. Она вошла своим ключом — как и двадцать лет назад, когда впервые переступила наш порог с хищной улыбкой и взглядом, который считывал тебя с головы до пят, как полицейский допрос. Только теперь — всё иначе. Теперь это не наш порог. Это моя квартира. Мои руины. Моё поле боя. А она пришла, чтобы пройтись по нему в белых туфлях и оставить следы.

— Я только на минутку, — сказала она с натянутой вежливостью, будто делала мне одолжение своим вторжением. — Саша просил забрать кое-что из кухонного. Мясорубку и блендер. Это всё он покупал, кстати.

Она говорила, как будто комментировала погоду. Как будто не отрывала от меня куски. Плавно, методично, с прицельной холодностью. Я стояла у дверного косяка, руками вцепившись в ткань халата, не доверяя себе — ни телу, ни голосу. Потому что знала: если сейчас заговорю, то не остановлюсь. А с ней — нельзя терять лицо. Это как танец с ядовитой змеёй: один резкий шаг — и тебя ужалят в самое сердце.

Она прошлась по кухне, как по выставочному залу. Поднимала крышки, заглядывала в шкафы, вздыхала. И всё это — с тем самым выражением на лице, будто не кухня это, а она сама — хозяйка этой жизни, этой семьи, этого порядка.

— Ты всегда была… как сказать… холодная, — бросила она, будто между прочим, даже не поворачиваясь. — Сухая. Не женщина, а список дел. Посуду помыть, полы вымыть, лекарства вовремя дать. А ласки — ни к себе, ни к другим. Алёшка это чувствовал. Всегда чувствовал.

Я не знала, как стоять. Как дышать. В этой кухне, где я мыла его первые бутылочки, замораживала пюре, лепила с ним пельмени и учила держать ложку — теперь звучало: он чувствовал. Что я — не такая. Что я — виновата.

— Ты всё сгубила, Рита, — подвела она итог, застёгивая сумку с кухонной техникой, словно ставила точку в судейском протоколе. — Всё. И она вышла. Не попрощавшись. Не взглянув. Не поколебавшись ни на секунду. Ушла — с прямой спиной, с этой своей вечной походкой победительницы. Не женщины. Не бабушки. А палача, который выполнил приговор и даже не запачкал рук.

Я осталась стоять в кухне, где недавно звучал смех. Где он сидел в трусиках на табуретке, пил какао и говорил, что я — его солнце. Я стояла там — мёртвая.

* * *

Дверь в её комнату была приоткрыта, и оттуда лился тонкий, но настойчивый ритм — музыка в наушниках, музыка, отсекающая реальность, меня, всё, что между нами было, есть и, возможно, уже не будет. Оля лежала на кровати, уткнувшись в экран телефона, пальцы мелькали, как крылья у мотылька, глаза сосредоточены, холодны, чужие. Она больше не смотрела на меня, как на маму. Скорее — как на неудобный предмет интерьера, от которого невозможно избавиться, но хочется.

Я постояла на пороге, как будто просилась внутрь — в её мир, в её мысли, в то место, где я ещё могла бы что-то исправить. — Оль, — позвала я тихо. — Давай поговорим?

Она не ответила. Только чуть дёрнула плечом — раздражённо, как будто я мешала ей дышать. Музыка громко пульсировала, приглушённая резиновыми затычками наушников, но в ней я услышала всё — отказ, стену, глухой протест.

— Я просто хочу знать, как ты… — начала я, подходя ближе, но она вскинулась, резко, почти с яростью: — Может, ты просто перестанешь всех контролировать?!

Я отшатнулась. Не физически — душой. Меня оттолкнули. Не руками — словами. Но от этого боль была не меньше. Сильнее. Она смотрела на меня так, будто я виновата во всём: в его уходе, в судебных разбирательствах, в том, что Алёши нет, что кухня молчит, что комната пустует. Будто я — центр её несчастья. Я — ошибка.

— Я не… — попыталась я, но голос сорвался. В горле встал ком, будто я глотнула щепку.

Она уже отвернулась. Наушники — снова в ушах. Музыка — щитом. Я стояла, как призрак. Как изгнанная из собственного дома. И вдруг поняла: я одна. По-настоящему. Не только без мужа. Не только без сына. Без дочери. Без опоры. Без понимания. Только стены. Только воздух. Только я.

* * *

Ночью я не могла спать. Впервые за много лет мне никто не мешал — не звал, не просил воды, не укрывался одеялом, не шептал сквозь сон: «Мам, я тебя люблю». Было так тихо, что шумела кровь в ушах.

Я села за кухонный стол, где осталась тетрадь с какими-то записями. Рядом — ручка. И я начала писать. Не задумываясь. Просто позволила руке говорить то, что не успела. То, что не смогла. То, что не услышал мой мальчик.

Алёшка, ты ни в чём не виноват. Ты маленький, и тебе страшно. А мне — больно. Я не хотела, чтобы всё так вышло. Я боролась, честно. Я не отдала тебя — у меня забрали. Я жду тебя. Жду каждый день, каждую ночь, каждое дыхание. Я тебя люблю. Я рядом. Даже если не рядом. Мамочка.

Руки дрожали. Чернила поплыли на бумаге. Я перечитала и не смогла. Просто не смогла. Сжала лист, почти не глядя, скомкала, как сердце, и засунула в старую коробку с фотографиями, завязками от роддома и первыми рисунками.

Когда-нибудь он откроет её. Когда вырастет. Когда поймёт. Когда почувствует — не словами, не фактами, а душой — что его мама не предала.