Сладострастие. Книга 2 - Ева Муньос

Все это позволяет тебе получить отличное резюме, так что в тот день, когда ты захочешь работать в другой части страны, ты будешь самым подготовленным кандидатом для получения лучших дел. Я не могу позволить тебе упустить эту возможность только потому, что мой парень ревновал. Это несправедливо по отношению к тебе.

Он молчит, глядя на свои ноги.

— Иди в свою комнату, я поговорю с Паркером и найду полковника.

— Как прикажете. — Поднимает чемодан.

— Даже не думай садиться в самолет... Просто дай мне время все уладить.

— Спасибо, лейтенант. — Он отдает мне военный салют, прежде чем уйти.

Зал ожидания полон новых студентов и начинающих солдат. Я спрашиваю о Паркере, и меня проводят в комнаты в конце коридора. Он стоит у окна и прикладывает лед к носу.

Я не знаю, что сказать, у меня нет слов, чтобы извиниться за ошибки других.

— Я не знала, что Братт имел отношение к твоему переводу. — Я прислоняюсь к дверному косяку. — Я думала, ты сам подал заявление, как все говорили.

— Это твоя проблема, — отвечает он, не оборачиваясь, — что ты всегда «думаешь, — а не предполагаешь логичное.

— Клянусь, я не знала.

— В FEMF всегда есть группа выдающихся солдат, тех, на кого все указывают как на перспективных. Я был из этой элиты, пока не решил заигрывать с новой девушкой, которая уже принадлежала студенту с влиятельным фамильным именем.

Он положил лед на стол.

— Я никогда не любил Братта, всегда считал его папенькиным сынком, который думает, что весь мир у него в ногах, только потому что все считают его «идеальным, — начинает он: — идеальный студент, идеальный друг, идеальный парень, идеальный солдат... И, конечно, у дона Идеального нельзя отнять его любимую игрушку, потому что это вызовет гнев его стервозной матери. Я не учел это, когда хотел с тобой закрутить роман.

Я в ужасе от своей глупости, что не заметила того, что было у меня под носом.

— Большая ошибка, твой парень начал делать мою жизнь невыносимой, распространять слухи и использовать любую возможность, чтобы мои начальники наказали меня, — продолжает он. — Я не отступил, наоборот, продолжал посылать тебе цветы, шоколад и открытки, несмотря на то, что ты уже пускала на него слюни. Я хотел ему насолить и в глубине души надеялся, что ты заметишь, какой он придурок, и захочешь быть с кем-то получше.

Он подошел ко мне, угрожал, но я не обратил на него внимания; через два дня я получил письмо с приказом о переводе. Этот ублюдок не догадался отправить меня в Нью-Йорк, как Алана, а нанес прямой удар и отправил меня на войну в пустыню, в полную изоляцию, одного, с 90-процентной вероятностью погибнуть.

Сделай глубокий вдох, прежде чем продолжить:

— Это был худший год из всех, что мы там провели, ночуя в холоде и боясь, что тебя укусит какое-нибудь животное, которое может быть достаточно смертельно, чтобы убить тебя. Тебя не будили трубы, а пули, пролетая в сантиметрах от ушей. Ты ел что-то приличное только тогда, когда власти, под прицелом винтовок, доставляли тебе еду, которая почти всегда была в плохом состоянии. Никаких звонков, сообщений, писем.

Я опускаю голову, отчасти это моя вина.

— Шансы умереть были высоки, но мои шансы выжить оставались высокими. Я выжил, как смог, и когда я прибыл в центр Пакистана, у меня были признаки недоедания, — он приближается ко мне, — на моем теле не было ни одного места, не покрытого шрамами, и я был травмирован после того, как видел, как умирали мои товарищи. Я восстановился, как смог, и вернулся в Мюнхен, где узнал, что моя младшая сестра умерла шесть месяцев назад.

У меня ком в горле.

— Мне очень жаль, — шепчу я.

— Не жаль, эти слова ничего не значат, когда ты не можешь почувствовать боль от потери любимого человека и не можешь быть рядом, чтобы попрощаться. Братт добился всего, чего хотел, он сумел отомстить мне за мою упрямство, его маме не составило труда использовать связи, чтобы отправить меня подальше и исполнить его прихоть.

Наверняка она не знала, что это было для того, чтобы освободить тебе дорогу... Если бы она знала, она бы заплатила мне, чтобы я остался. — Он смеется. — И поскольку никто не подозревает его в глупости, лейтенанты и капитаны поддержали его совет отправить меня подальше.

Он еще больше сокращает расстояние между нами, заставляя мои глаза сосредоточиться на его глазах.

— Не все было плохо, пребывание в Иране дало мне возможность получить предложения о работе в важных центрах и быстрое продвижение по службе. Я не задумываясь согласился, когда лондонский центр попросил меня вернуться, в конце концов, лорд Льюис не собирался так легко от меня отделаться. Какое счастье было увидеть его лицо в день моего возвращения, удивленное и разъяренное тем, что я стал его коллегой.

— Я понимаю твою ненависть.

— Я не ненавижу тебя, — отвечает он, — я просто вижу в тебе главную причину всех своих несчастий.

— Теперь мне легче, — саркастически отзываюсь я.

— Ты не единственный, кого он отправил прочь, и я не могу понять, как ты этого не заметил.

— Я никогда не думал, что он способен на такое.

— Ты настолько глупа, что не заметила, что я ушел, как только начал тебя раздражать? — спрашивает он. — Или что другие солдаты ушли, когда пытались с тобой заигрывать? Ты этого не замечаешь? Или просто притворяешься, что не знаешь?

— Я ненавидела тебя бесчисленное количество раз, я желала, чтобы кто-нибудь ударил тебя по яйцам так, чтобы ты закричал от боли, я просила всех богов, чтобы ты ударился пальцем ноги, когда будешь идти в туалет в полночь, или чтобы у тебя выскочил прыщик на...

— К чему ты все это? — раздраженно спросил он.

— Что, несмотря на ссоры, я никогда не смогла бы попросить Братта или кого-то еще отправить тебя прочь, ни раньше, ни сейчас, ни когда-либо. Я не такой человек.

— Рэйчел! — кричит Братт из гостиной и за четыре шага оказывается передо мной, крепко схватив меня за руку.

— Отпусти! — Я вырываюсь.

Он смотрит на Доминика, который принимает оборонительную позу.

— Мы уходим! — Он снова хватает меня.

— Нет!

— Господа! — нас упрекает одна из медсестер. — Это не место для ссор.

Я ухожу большими шагами, а Братт бежит за мной по пятам.

— Что скажут солдаты, если увидят, как ты утешаешь Паркера? — возмущенно спросил он.

Я оборачиваюсь к нему, желая разбить ему