Запретная близость - Айя Субботина

И все осознаннее.

Пальцы Руслана подхватывают тонкую нитку моих крохотных стрингов, рвут в одно движение. Он протаскивает ткань нарочно так, чтобы она плотно потерлась об клитор, заставляя меня выть от вспыхнувшего наслаждения.

Сует лоскуток в карман брюк.

— Больной, — шиплю его отражению.

— На всю голову, — соглашается и отвешивает громкий шлепок моим ягодицам.

Я сдаюсь, перестаю думать о том, что эта стычка на раковине — плохо, неправильно и прямая дорога в ад, и начинаю подмахивать бедрами ему навстречу, приближая накатывающий оргазм.

Острый, как бритва, оставляющий на мне миллионы порезов грубой правды — я мечтала об этом с той минуты, как испытала впервые.

— Руслан… — шепчу его имя, как молитву, как заклинание, — Рус… ла-а-а-а-ан…!

— Кончай для меня, — командует он, не сбавляя ритма, — кончай на моем члене, ну!

И я взрываюсь.

Скручивающая меня судорога такая сладкая и сильная, что я едва не падаю.

Кричу, кусая ладонь, чтобы заглушить звук.

Мир сужается до одной точки — точки, где он соединяется со мной.

Руслан запрокидывает голову, обнажая горло и свой выразительный кадык. Делает еще несколько яростных, глубоких толчков, вгоняя член по самые яйца, и замирает, глухо, по-мужски скупо постанывая. Я чувствую, как его сперма наполняет меня горячими частыми толчками.

Это высшая степень безрассудства…

… и высшая степень принадлежности.

Мы стоим так минуту, пытаясь справиться с дыханием. Его вес давит на спину, но я не хочу, чтобы он отстранялся. Я хочу остаться так навсегда — в этом самом неподходящем для секса месте, прижатая к раковине, с его членом внутри.

Но туман в голове начинает неумолимо рассеиваться, разгоняя дымку наваждения, за которой проступает холодная звенящая реальность.

Я вижу нас в зеркале: женщину с задранным платьем, с покрасневшими щеками и стыдом во взгляде, и мужчину, который застегивает ширинку, не отрывая от моей промежности мрачный торжествующий взгляд.

За стеной играет музыка.

Там — юбилей.

Там — тосты, смех, мой муж, его жена.

А здесь — запах секса, спермы и мыла для рук с пряной отдушкой.

Руслан отстраняется.

Я медленно опускаю платье, поправляю его дрожащими руками. Дорогая ткань скрывает текущие по внутренней части бедер липкие ручейки.

Господи, господи...

Колени трясутся так, что страшно сделать шаг, хотя давно пора бежать отсюда, очертя голову.

Я поворачиваюсь к нему.

Нужно что-то сказать, но что? Устраивать сцену с заламыванием рук, что мы поступили ужасно? Как будто это не очевидно. Что наш с ним цинизм скоро обретет собственную плоть и волю и сбежит, не выдержав находиться рядом?

— Наверное, теперь мы на шаг ближе к животным, — наклоняю голову, чтобы спрятать пылающее от стыда лицо «занавеской» из волос. — Стремительно избавляемся от сотен лет эволюции.

Прическа испорчена. Что с этим делать? Как исправлять?

Такие несущественные вопросы на фоне главного — что делать со спермой чужого мужа у меня между ног? Что делать с тем, что мне не хочется ничего с этим делать?

Издаю нервный смешок, кошусь на слегка оттопыренный карман брюк Руслана, в который он спрятал мое белье.

— Мы не животные, Сола, не разводи трагедию. — Руслан надевает пиджак. Уже полностью собранный, аккуратный — и снова чертовски сексуальный. Наш секс выдает только все еще часто бьющаяся на его шее артерия, которую мне, вопреки здравому смыслу, хочется укусить. — Мы просто были честными.

Он подходит к умывальнику, смачивает ладони и делает то, чего я совсем не жду — проводит ими по моей шее и затылку, сбивая жар с кожи. У него настолько большие ладони, что он мог бы запросто закрыть ими всю мою спину.

— Я не знаю, как отсюда выйти и смотреть им в глаза, — меня начинает трясти.

— Молча, — отрезает Руслан. — Выйдешь, улыбнешься, сядешь за стол — и будешь смотреть на меня. Поняла? Только на меня.

— Ты совсем берегов не видишь? — шиплю и отстраняюсь.

В мозгу, наконец-то, окончательно прояснилось, и липнущие друг к другу бедра снова заставляют краснеть — но на этот раз от стыда. Но Руслан не дает сбежать — разворачивает к себе, берет за подбородок, заставляет поднять голову.

— Все станет проще, как только ты признаешься себе, что мечтала, чтобы я вытрахал из тебя весь этот ебаный цирк. Хотела этого не меньше, чем я мечтал сделать это с тобой.

Я хочу возразить.

Хочу даже его ударить… но не могу, потому что все это — чистая правда.

— Это неправильно, ты же понимаешь.

— Плевать. — Он больше не пытается меня удержать, когда отстраняюсь и отхожу на расстояние, с которого до меня больше не дотянутся его руки. — Правильно или нет — это теперь наша реальность. Привыкай.

Он идет к двери. Кладет ладонь на ручку.

— Ничего не хочешь мне вернуть? — останавливаю его.

Он сует руку в карман, вижу, что нащупывает там мои стринги, сжимает их в кулаке. Поворачивает голову совсем немного, и я жмурюсь, чтобы не залипать на его губы, по которым Руслан проводит кончиком языка.

— Нет, Сола, не хочу. Выходи через пять минут, не раньше.

Дверь щелкает дважды — сначала открываясь, потом — закрываясь.

Я считаю до трех, до пяти — и только потом открываю глаза.

У женщины в отражении испорченная прическа, губы припухли от поцелуев, и в глазах — тьма.

Стираю салфеткой потеки туши.

Еще раз поправляю платье, абсолютно осознанно не вытирая следы «преступления» между ног.

Хочу вернуться с ними туда, в зал, к тостам и поздравлениям, от которых меня мутит.

К своему идеальному мужу.

Теперь в зеркале — снова маска правильной жены.

Под которой — другая «я».

Женщина, которая только что предала все, что раньше любила, и получила от этого самое острое в своей жизни удовольствие.

Глава четырнадцатая: Сола

В нормальных семьях воскресенье обычно пахнет блинчиками или сырниками, ленивым сексом и прогулками в парке. В моей семье этот день обычно пахнет валерьянкой и особенным, совершенно невыносимым для меня запахом квартиры моей свекрови.

Воскресенье, за крайне редкими исключениями — ее день. Все поводы, по которым нам с Сергеем официально разрешается там не появляться, четко регламентированы, согласованы и обжалованию не подлежат. Само собой, меня ни на каком этапе к этому процессу не допустили — просто поставили перед фактом.

Воскресенье разрешается пропускать, если Сергей лежит при смерти (если я — не считает). Или если он в командировке — тогда мне разрешается не ездить к его матери. Хорошо хотя бы