Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

Он открывает коробочку.

Запонки лежат на атласной подложке — белое золото мерцает в свете свечей, гравировка-лабиринт отбрасывает тонкие тени.

Он молчит.

Молчит так долго, что я начинаю паниковать. Не понравилось. Безвкусица. Он привык к другому, к брендам, которые я не могу выговорить, к вещам, которые стоят как квартира, к подаркам от людей его круга, а я...

— Женя… — голос тихий. Севший.

Он поднимает голову, и я вижу его лицо, и паника умирает, потому что на этом лице — не разочарование. Не вежливая благодарность. Не снисходительная улыбка человека, получившего безделушку.

Что-то между потрясением и нежностью. Между болью и благодарностью. Между «я не заслуживаю» и «я никогда этого не забуду».

Он берет одну запонку из коробки. Поворачивает в пальцах. Проводит большим пальцем по гравировке — по лабиринту, по тем переплетенным линиям, которые я выбрала, потому что они напоминали мне о нас: запутанных, потерянных, ищущих выход друг к другу…

— Спасибо, — говорит, и это «спасибо» звучит совсем не так, как все «спасибо», которые я от него слышала. Оно звучит как «останься». Как «прости». Как «я не знаю, как сказать то, что хочу сказать, поэтому говорю спасибо и надеюсь, что ты слышишь остальное».

Я слышу.

Господи, я все вижу и слышу.

33 глава

Женя

Маша возвращается через пятнадцать минут — раскрасневшаяся, с телефоном в одной руке и недоеденным куском торта в другой, который она, оказывается, утащила с собой наверх.

— Лерка сказала, что торт выглядит профессионально! — заявляет она, плюхаясь обратно на стул. — Я ей фотку отправила, и она такая: «Вау!» А потом я ей отправила фотку, где крем потек сбоку, и она такая: «Ну ладно, почти профессионально».

— Это и правда лучший торт в мире, дорогая, — Влад откидывается на спинку стула, и я замечаю, что он расслабился. По-настоящему расслабился — плечи опущены, руки свободно лежат на подлокотниках, и нет этой вечной напряженной линии челюсти, которую я привыкла видеть. Вино, наверное, расслабило. Или вечер. Или то, что мы оба решили на время забыть обо всем, что стоит между нами, и просто побыть здесь.

— Пап, а можно я еще один кусок съем?

— Маша, ты только что доела второй.

— Но он маленький был!

— Он был огромный. Ты сама отрезала.

— Это потому что нож соскользнул! Я хотела маленький!

Влад смотрит на меня с выражением «ты видишь, с чем я живу каждый день?», и я не выдерживаю — улыбаюсь, прикрывая рот ладонью, потому что Маша не должна видеть, что мы заодно.

— Полкусочка же можно еще, думаю, — говорю.

— Женя! — Маша смотрит на меня с восторгом человека, обнаружившего союзника в стане врага. — Слышал, папа? Женя разрешила!

— Женя разрешила полкусочка. Я слышал.

Он отрезает ей тонкий ломтик, и Маша принимает его с видом победительницы, хотя ломтик раза в три меньше того, на что она рассчитывала. Но спорить не решается, потому что понимает, что и это — уступка.

Мы сидим втроем, и разговор снова течет легко, перетекая из одной темы в другую. Маша рассказывает, что хочет научиться кататься на коньках, и Влад говорит, что отведет ее на каток в следующие выходные, и Маша тут же поворачивается ко мне с немым вопросом в глазах.

— Если Женя захочет, — добавляет он, не глядя на меня, и голос его звучит ровно, нейтрально, но я слышу в этой нейтральности тщательную выверенность каждого слова. Он не давит. Не просит. Просто оставляет слово за мной.

— Посмотрим, — говорю, и Маша принимает это «посмотрим» как твердое «да», потому что уже начинает обсуждать, какого цвета коньки она хочет.

Ближе к девяти Маша начинает зевать — широко, отчаянно, зажимая рот ладошкой, а потом забывая зажимать вовсе. Глаза у нее слипаются, но она упрямо держится.

— Я не хочу спать, — бормочет она, когда Влад в третий раз предлагает идти наверх. — Еще рано. И Женя еще здесь. И вообще…

— Маша.

— Ну пап...

— Чисти зубы, надевай пижаму, и иди в кровать, — он загибает пальцы, и в его голосе появляется та мягкая непреклонность, которую Маша, видимо, знает хорошо, потому что сопротивление ее сдувается, как воздушный шарик.

— Ладно, — она сползает со стула. — Но пусть Женя меня уложит. Пожалуйста.

Влад смотрит на меня, и я киваю, потому что не могу отказать ей в этом. Не хочу отказывать.

Мы поднимаемся наверх — Маша держит меня за руку и бредет по ступенькам, цепляясь за перила другой рукой, и по дороге умудряется рассказать мне про одноклассника, который принес в школу хомяка в кармане, и хомяк сбежал посреди урока математики, и весь класс его ловил, а учительница стояла на стуле и визжала.

— Она хомяков боится? — спрашиваю, помогая ей стянуть свитер.

— Нет, она сказала, что боится наступить на него. Но мне кажется, она просто боится хомяков.

Маша чистит зубы, натягивает пижаму с единорогами, забирается под одеяло. Я сажусь на край кровати, и она тут же берет мою руку и прижимает к своей щеке, как делала раньше, до всего этого, и у меня перехватывает горло от того, как естественно это ощущается. Будто не было трех месяцев. Будто я никуда не уходила.

— Женя, — бормочет она, и глаза уже закрываются, — ты сегодня самая красивая...

— Спи, солнце.

— И торт вкусный получился, правда?

— Очень вкусный. Самый лучший торт, который я когда-либо пробовала.

Она улыбается, не открывая глаз, и пальцы ее слабеют на моей руке, и через минуту дыхание выравнивается — глубокое, ровное, детское. Я сижу рядом и смотрю на нее, на разметавшиеся по подушке волосы, на длинные ресницы, на едва заметный след от шоколада за ухом, который мы пропустили при умывании, и чувствую такую острую, болезненную нежность, что глаза начинают щипать.

Моя девочка…

Осторожно высвобождаю руку, поправляю одеяло, убираю прядь со лба. Встаю, стараясь не скрипнуть кроватью, и выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Около Машиной комнаты стоит Влад. Прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди, и в полумраке коридора его лицо — мягкое, незащищенное, совсем не то, которое он показывает миру. Он слышал. Стоял здесь и слушал, как я укладываю его дочь, и на его лице сейчас то выражение, которое я не могу видеть без того, чтобы внутри у меня все не переворачивалось.

— Уснула? — тихо спрашивает.

— Через минуту. У нее шоколад за