Невеста Болотного царя - Чулпан Тамга

Потом послышался первый звук — тихий, чавкающий, влажный, от которого заходили мурашки по коже. Он доносился не из одного места, а отовсюду одновременно. Из-под фундаментов домов, из-под самой улицы, из толщи земли, из самых стен сараев. Это была топь, просыпающаяся ото многовекового сна. Голодная, нетерпеливая, знающая, что ее час пробил.

Из-под покосившегося угла избы Устиньи выполз первый черный, маслянисто блестящий в лунном свете язык жидкой, густой грязи. Он был плотным, как кисель из гнили и разложения, и медленно, с почти живой, разумной неумолимостью начал растекаться по двору, поглощая собой поленницу дров, рассыпавшийся плетень, засохший, безжизненный куст бурьяна. Дом затрещал, застонал, просел еще сильнее, и тогда из-под его основания, из всех щелей и проломов, хлынули настоящие потоки черной, пузырящейся жижи. Они несли с собой обломки бревен, клочья прогнившей соломы с крыши, чьи-то забытые, некогда ярко раскрашенные деревянные игрушки — коня-качалку, маленькую свистульку в виде птицы.

Изба Устиньи с глухим, утробным, предсмертным вздохом ушла под землю. Не рухнула, не развалилась, а именно ушла, медленно и торжественно, как древний корабль, тонущий в спокойных, но безжалостных водах океана. На ее месте осталось лишь черное, пузырящееся, беспокойное пятно, медленно, но неотвратимо расширяющее свои владения.

Это было только начало. Первая костяшка домино упала, запустив цепную реакцию уничтожения.

Вслед за первым домом затрещал, заскрипел и начал проседать второй, дом рыбака Мирона. Потом третий, изба молодой семьи Карповых, которые так и не обзавелись детьми. Улица, еще недавно твердая, пусть и грязная, утоптанная поколениями ног, начала превращаться в зыбкую, колышущуюся, живую трясину. Из-под земли, с чавканьем и хлюпаньем, выползали корни, не те тонкие, разрушающие, что работали до этого, а другие — толстые, мощные, как бревна, слепые, жадные и не знающие пощады. Они не ломали постройки, а втягивали их, как удавы свою добычу. Они обвивали почерневшие, влажные остовы изб и с оглушительным, костяным треском утаскивали их вглубь, в черную, ненасытную утробу болота, которая теперь открылась прямо под деревней.

Паника, которую Арина наблюдала со стороны, была уже не человеческой, не социальной. Ее некому было изображать. Это была паника самого места, самого материала, самой материи, восстающей против своей формы. Дерево стонало и плакало смолой, земля дрожала и рыдала, воздух наполнился оглушительным гулом, чавканьем, хлюпаньем и тем зловещим шипением, с которым выходил наружу болотный газ. Казалось, сама Приозёрная, как единый организм, кричала в своей предсмертной агонии, протестуя против растворения, против возвращения в первобытный хаос.

Арина стояла недвижимо, как изваяние, наблюдая, как мир ее детства, мир ее обид, унижений, редких радостей и загубленных надежд, медленно, но верно и необратимо исчезает с лица земли, стирается из реальности. Она чувствовала каждую всплеснувшую грязь, каждый проглоченный лапоть или горшок, каждый треск ломающихся под давлением бревен, каждый последний вздох уходящего под воду воздуха из покинутых горниц. Это было частью ее. Она не просто наблюдала за этим — она была этим поглощением. Ее воля направляла потоки, ее сущность питала жадность корней. Она была и палачом, и орудием казни, и самой казнью.

И чем больше деревня уходила под землю, чем больше домов скрывалось в черной пасти топи, тем пустее, тем безвоздушнее становилось у нее внутри. Не было торжества, которого она так жаждала когда-то. Не было и печали, которой она когда-то могла бы оплакивать свою собственную смерть. Был лишь холодный, безразличный, почти автоматический процесс. Как пищеварение у огромного зверя. Как гниение упавшего в лесной подлеске дерева. Естественный, необходимый и абсолютно лишенный какого-либо высшего смысла.

Она видела, как огромная пятистенка Деда Степана, бывшая когда-то символом его незыблемой власти и богатства, гордость всей деревни, накренилась, задержалась на мгновение, словно не желая сдаваться, и затем, описав медленную, почти прощальную дугу, скрылась в черной, пузырящейся жиже, будто ее никогда и не было. Ни всплеска, ни памяти.

Она видела, как кузница Луки, последнее место, где когда-то теплилось для нее что-то теплое и человеческое, где слышался звон его молота и виделась улыбка в его глазах, была методично, без всякого пиетета, затянута тиной и илом. Кирпичная печь рухнула с глухим плеском, раскаленные когда-то угли погасли навеки, и на поверхности остались лишь несколько крупных пузырей, лопнувших с тихим, тоскливым звуком.

Она не могла остановить это. Она была этим. Ее воля была волей болота. Ее когда-то человеческая месть, пройдя горнило трансформации, превратилась в инстинктивный, природный, безликий акт очищения территории, возвращения ее в первозданное, дикое состояние.

Когда последние, самые упрямые остатки деревни — каменный фундамент часовенки и толстенные ворота гумна — скрылись под разбухшей, черной, зеркально-неподвижной гладью, наступила тишина. Но это была уже не та, выжидательная, напряженная тишина начала ночи. Это была тишина после свершившегося. Полная, абсолютная, безвозвратная. Тишина небытия.

Перед Ариной, от края до края, расстилалось ровное, черное, безжизненное болото. Лишь кое-где, как надгробные памятники, торчали из темной воды обломки бревен, да пузыри болотного газа время от времени поднимались с глубины, как последние, неуместные вздохи утопленника, и лопались на поверхности, выпуская в воздух сладковатый, гнилостный запах тления.

Конец наступил. Приозёрная, как место, как идея, как сообщество людей, перестала существовать. От нее не осталось ничего, кроме памяти, что теперь хранилась лишь в одном-единственном существе, и та память с каждым мгновением становилась все более призрачной и неважной.

Арина стояла на краю новообразовавшейся топи, ее фарфоровое, прекрасное и бесстрастное лицо было обращено к воде. Она была заложницей, и ее тюрьмой была вечность. Ее месть совершилась, доведена до своего логического, неумолимого конца, но пир победы оказался пустым, пепельным, безвкусным. Она получила все, чего так страстно хотела когда-то, и в процессе этого обрела все, потеряла все, что имела, даже саму способность хотеть, чувствовать, страдать и радоваться.

Она сделала последний, решительный шаг вперед, и темная, холодная вода приняла ее без единой ряби, как свою законную, единственную и вечную хозяйку. Погружаясь в привычный, обволакивающий холод, она с абсолютной, кристальной ясностью понимала, что начало конца для деревни стало концом начала для нее. Теперь, когда акт мести завершен, ей предстояло лишь вечно царствовать в своем безразличном, вечном, безрадостном царстве тины, туманов и гниющих корней, где не было ни старых обид, ни прощений, ни любви, ни ненависти, ни надежды, ни отчаяния. Только бесконечное, холодное, монотонное IS — чистое, лишенное качеств бытие.

И в этой вечности, растянувшейся перед ней, как бескрайняя, однообразная равнина, не было и не могло быть