Лавка Люсиль: зелья и пророчества - Ольга ХЕ

— В это время, — его коммуникатор дрогнул в кармане, — «Резервуар якорей», — голос на другом конце был сух и спокоен. — Западная набережная. Отключение двух контуров. Пропажа — якорь «Семь». Техника чистая. Без следов. Кто у вас «в наличии»?

— Никого, — ответил де Винтер столь же спокойно. Он не ругался. Он принял. — По плану «Рысь». Замыкание периметра. Контроль порталов. Пятнадцать минут.

Он отключил связь и посмотрел на меня. Не обвиняя. Просто — смотрел.

— Вы знали? — спросил он. — Чувствовали?

Я вздохнула. Ненавижу быть уже после.

— «Неправильный» — сказала. «Поставленный» — сказала. «Фонарём зовёт» — сказала, — перечислила я без полемики. — И — предлагала сделать «обратную» вещь: усадить здесь тихого наблюдателя, а сами — уйти к воде. Потому что «немой» любит пыль. Но настоящий «мастер» любит воду. Вы выбрали пыль.

— Я выбрал три источника и ваш вчерашний «Лавровая», — отрезал он. — Я не могу гонять отдел по вашему «пахнет железом».

— Вы гоняете отдел по его фантомам, — ответила я без колкости. — Мы оба проиграли.

Залепленная бумажкой «кукла» в стеклянном колпаке смотрела пустым лицом. Она была метко выставлена у нас на пороге, и мы сами её внесли. Удар по самолюбию отдела был точнее удара по замкам.

Мы отступили к карете не как побеждённые, как раздавленные нечаянно болванки. Февер говорил с постами, раздавал короткие команды. Ина что-то чертила в блокноте — уже писала «ограничения» для моей гипотезы: «фон чужой», «сигнал захлопнут».

На углу Лавровой аромат лавра вдруг стал металлическим — или это кровь? Нет, краска с лукошек — кто-то выронил индиго и раздавил ногой. Небо стало чуть ниже.

— Тесс, — сказала я вслух имя, понимая, что она тоже захлёбывается. — Он её держит ниткой.

— Мы знали, — ответил де Винтер. — И всё равно использовали её слова. На один день — оправдано. На второй — нет. Ошибка — моя.

Он умел говорить «моя». Но дальше так не сработает.

— У нас разные языки, — произнесла я то, что долго держала во рту как занозу. — Вы слышите «да» и «нет». Я — «ещё», «слишком», «поддельный». Вы любите списки и схемы. Я — границы и дрожь. Мы работаем вместе, пока вы готовы переводить мои «дрожь» в числа, а я — ваши «мосты» в ритм. Если вы хотите, чтобы я молчала, пока не появится цифра — я буду молчать. Но тогда я вам не нужна.

— Мне не нужны «видения», — сказал он. Горло у него на секунду дернулось — не от злости, от усталости. — Мне нужны повторимые методы. Вчера вы показали их в аудитории. Сегодня вы говорите «железо». Завтра — что?

— Завтра — протокол «сухого нуля», — ответила я, не отводя глаз. — Я могу описать, как отличить «капсулу» от «текучки» до того, как мы откроем ящик. Резкий градиент на границе — измеряем обыкновенным локальным трепетанием пыли, простите за слова. Спички не нужны — достаточно капнуть тимьянным маслом на край. В «капсуле» запах остановится стеной. В «текучке» — утащит хвостом аромата в щель. Я могу обучить ваших «Теней» смотреть на «комочки» — не на «человека из пыли». И — да — я могу принести «Тихий Щит» сюда — не как зелье — как тончайший порошок папоротниковой нейтрали, который валится, если «минус» поддельный.

Он молчал. Ему больно было слышать от меня, что у меня уже есть слово «завтра». Его «сегодня» только что укусили.

— Но если вы ожидаете, что я «не буду говорить» до тех пор, пока не наши инструменты не скажут «да», — продолжила я, — я не смогу. Я — не инструмент. Я — странный датчик, которого у вас нет. И да, — честно, по договору с Бликом, — я ошибаюсь. Если вы готовы выкинуть мои ошибки — выкидывайте. Но если вы будете выкидывать и мои «срабатывания» — вам придётся сшить себе нового «оператора».

— Мне не нужен новый, — мимоходом сказал он, и это было почти признанием. В том, что я здесь дописана в его «кейс» чужим шрифтом.

Трение было не о словах. Оно было о доверии. Он привык, что доверяет протоколу. Я привыкла, что доверяю тишине. И обе наши системы нас только что обманули.

— Вечером прикинешь «сухой ноль» — на листе, — сказал он наконец. — К восьми — у меня на столе. Завтра — проверим. Но, мадемуазель фон Эльбринг, — взгляд его стал острым, — ещё одна такая «Лавровая», и я вас выведу из поля. Я не могу позволить отделу бегать за вашими метафорами, когда в городе исчезают якоря.

— Ещё один такой «Резервуар», — ответила я в той же плоскости, — и я перестану вас звать, когда слышу «не то». Мы оба проиграем. Вы — дела. Я — людей.

Мы развернулись в разные стороны — буквально и по смыслу. Это не была ссора. Это был сдвиг плит. На секунду мне показалось, что между нами проходит тонкая белая нить — как на занавеске у Тесс. Её можно потянуть — чтобы разорвать. Или завязать узел.

В «Тихом Корне» пахло травлением и мылом. Эмиль встретил меня вопросом глазами. Я покачала головой: «Он ушёл». Он кивнул: он уже понимал, как бывает.

— «Сухой ноль», — сказала я, входя в оранжерею. — Давай писать.

Блик шевельнул листочком — короткий жест: «Здесь — не лгут». Я села на корточки у серебряного папоротника, провела пальцем по его «ничто».

— Отличительные признаки поддельного «немого», — диктовала я, а Эмиль записывал ровным почерком:

— «Резкий фронт» при переходе — эффект стеклянного колпака: пыль на границе не «тянет» хвост, а «зависает» стеной.

— «Запаховая стенка»: капля тимьянового масла на границе — в настоящем «минусе» уходит под углом, в «капсуле» — остаётся «на месте» как на стекле.

— «Отзвук на листе»: у живой «тишины» лунный шалфей перестаёт «звенеть», у заводской — не реагирует, но «блик» на воде дрожит.

— «Температура воздуха»: «капсула» холодит как металл, «текучка» — как сквозняк.

— «Насекомые»: в «капсуле» муха падает резко, в «текучке» — садится и «ползёт», как в тягучем сиропе.

— Приложение: — добавил Эмиль сам, — «обучение поля»: пять