После развода. Верну тебя, жена - Оксана Барских

Я киваю, встаю на ватных ногах, иду в прихожую. Надеваю куртку, натягиваю обувь, и вижу, как Вадим выходит из детской с переноской в одной руке и сумкой в другой. Артём всё ещё плачет, но уже тише, будто выбился из сил.

Мы выходим из квартиры, и я даже не запираю дверь — Вадим делает это за меня, одной рукой поворачивая ключ в замке.

В машине я сижу сзади, вытаскиваю Артёма из переноски, держу его на руках, прижимаю к груди, глажу его по головке, целую в лобик, который всё ещё горячий.

— Потерпи, малыш, — шепчу я сквозь слёзы, и слова застревают в горле. — Потерпи, мы скоро будем у врача, тебе помогут, всё будет хорошо, я обещаю…

Вадим едет быстро, но аккуратно, и я вижу в зеркале заднего вида, как его руки сжимают руль так сильно, что костяшки белеют. Как напряжены его плечи, как он смотрит на дорогу — сосредоточенно, жёстко. Он боится. Так же, как и я.

На светофоре он достаёт телефон, набирает номер, включает громкую связь.

— Да, это я, — говорит он коротко, когда кто-то отвечает. — Мы едем. Минут пятнадцать. Подготовьте всё, что нужно. Жаропонижающее дали… — он оборачивается и смотрит на меня. — Полчаса назад, — шепчу я. — Полчаса назад, — повторяет Вадим в трубку, — не помогает. Плачет не переставая.

— Понял, — отвечает мужской голос на том конце. — Будем готовы. Палата уже свободна, анализы возьмём сразу. Не волнуйтесь.

Вадим вешает трубку и бросает взгляд на меня через зеркало заднего вида. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде что-то, чего не видела давно — искреннюю заботу и решимость.

— Всё будет хорошо, Настя, — говорит он тихо, но твёрдо, будто даёт клятву. — Обещаю тебе. Всё будет хорошо.

Я не отвечаю. Просто киваю и прижимаю Артёма ближе, вдыхая его запах, слушая его плач, и молюсь, чтобы Вадим был прав.

В клинике нас встречает врач — мужчина средних лет в белом халате, с усталым, но добрым лицом и внимательными карими глазами. Он сразу берёт Артёма у меня из рук, и я чувствую, как внутри всё сжимается — не хочу отдавать его, хочу держать, защищать, но понимаю, что он нам поможет.

Доктор кладёт его на пеленальный столик, осматривает — слушает сердце стетоскопом, проверяет горло, ощупывает животик, проверяет рефлексы. Артём кричит, вырывается, и я стою рядом, стискиваю руки, чувствую, как каждый его крик разрывает меня изнутри.

— Сейчас возьмём анализы, — говорит врач спокойно, поворачиваясь ко мне. — Сделаем экспресс-тест крови, чтобы понять, что происходит. Пока похоже на воспаление. Может быть, инфекция. Может быть, просто вирус. Но мы разберёмся. Не волнуйтесь.

Лёгко сказать — не волнуйтесь. Я стою рядом, беспомощная, бесполезная, и смотрю, как медсестра в голубом халате берёт у Артёма кровь из пальчика. Она делает это быстро, профессионально, но Артём кричит так, будто его убивают, и я чувствую, как каждый его крик пронзает меня насквозь, будто это не его пальчик прокалывают, а моё сердце.

Вадим стоит рядом со мной, молчаливый, напряжённый. Он не пытается обнять меня, не лезет с утешениями, которые сейчас бессмысленны. Просто стоит рядом и я чувствую его присутствие — твёрдое, надёжное, как стена, о которую можно опереться. То чувство, которое я уже забыла.

Через двадцать минут врач возвращается с результатами. Лицо его серьёзное, но не встревоженное.

— У малыша воспаление, — говорит он, глядя на меня, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Лейкоциты повышены, СОЭ тоже. Скорее всего, начинается инфекция. Ничего критичного, но нужно действовать. Мы поставим капельницу с витаминами и противовоспалительным. Останетесь на ночь под наблюдением. К утру должно полегчать. Дальше увидим, решим.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехвачено, и я боюсь, что если открою рот, то просто зареву.

Нас проводят в палату. Маленькую, но уютную, с кроватью для меня и детской кроваткой для Артёма, в которой можно лежать вместе. Стены светлые, пахнет чистотой и чем-то медицинским, но не неприятным.

Медсестра осторожно ставит Артёму капельницу в крошечную ручку, фиксирует её лейкопластырем, и я сажусь рядом, беру его за ручку с иглой, чтобы он не навредил себе, если дёрнется, глажу по головке, нежно целую его.

— Потерпи, солнышко, — шепчу я, и слёзы катятся по щекам. — Потерпи, скоро тебе станет лучше, скоро всё пройдёт…

Вадим стоит у окна, смотрит в темноту за стеклом, и я вижу, как напряжены его плечи и шея. Он не наигрывает, а реально переживает. Это сразу видно.

И это… Это немного пугает меня. Потому что я никогда не видела его таким. Без маски “сильного мужчины”. Без попыток всё контролировать, всё держать в руках. Он просто человек. Отец, который боится за своего сына.

Артём засыпает через час после капельницы, когда температура наконец то спадает.

Он сосёт грудь, тихо посапывая и я чувствую, как облегчение накрывает меня волной — тёплой, мягкой, почти невесомой.

Он жив. Он дышит. Он успокоился. Всё позади. Всё будет хорошо.

Вадим садится на стул рядом с моей кроватью. Откидывается на спинку, закрывает глаза, проводит рукой по лицу — устало, измученно. Но я вижу — он не спит. Просто отдыхает. Просто остаётся рядом, хотя время далеко за полночь.

— Спасибо, — шепчу я, глядя на него.

Он открывает глаза медленно и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

— За что?

— За то, что приехал, — отвечаю я тихо, и голос дрожит. — За то, что помог. За то, что был рядом. За то, что… За всё.

Слово “спасибо” звучит странно на моих губах. Я боюсь его. Боюсь, что оно означает больше, чем я готова признать. Боюсь, что оно откроет дверь, которую я так старательно держала закрытой.

Вадим молчит долго, смотрит на меня, и я вижу, как по его лицу пробегает что-то — боль, надежда, сожаление.

А потом он говорит тихо, почти неслышно:

— Я начал терапию.

Я поднимаю на него взгляд, моргаю, не понимая.

— Что?

— Терапию, — повторяет он, и в его голосе слышится усталость и одновременно решимость. — Хожу к психологу. Уже месяц. Дважды в неделю. Прорабатываю свои… косяки. Всё, что я натворил. Всё, что разрушил. Всё, что сделал с тобой. С нами.

Я молчу, переваривая его слова, и чувствую, как внутри что-то дрогнуло.

Он ходит к психологу? Серьёзно?

— Я уволил всех, кто был связан с Олей, — продолжает он, не глядя на меня, глядя куда-то в пол. — Всех. Даже тех, кто просто