Василиса и проклятая мельница - Глория Нотта

− Глотай! И вопрос загадывай, о котором мы договорились.

Едва не подавившись я непроизвольно глотнула зелье, похожее по консистенции на кусок пластилина. Вкус оказался вовсе не гадким – насыщенный яблочный, с тонким оттенком не то мяты, не то полыни, чуть горьковатый… Сразу вспомнилось поле, по которому шагала полуденница, жаркое солнце, медным отполированным бубном дрожащее в ярко-васильковом небе.

− Вопрос! Вопрос задавай! Отключишься сейчас! – откуда-то издалека донёсся раздражающий мужской голос.

Ах, да! Стрела! Откуда интересно она прилетела? Кто вознамерился меня застрелить?

Будто в кино, я увидела со стороны себя, стоящую рядом с запертой мастерской Дмитрия, стрелу, воткнутую в дверь. Неожиданно стрела сама собой вырвалась из дерева и задом-наперёд полетела к лесу, а я… внезапно растеряв вес устремилась вслед за ней.

С сокрушительной скоростью мы со стрелой приближались к деревьям на окраине леса, и со всего маха влетели в руку очень бледного высокого мужчины, с одинокой светлой прядью, спускавшейся с макушки лысого черепа. Он погладил стрелу, будто кошку, и положил её в узорчатый кожаный колчан, крепившийся к широкому ремню, шедшему поперек талии. Помимо несуразной пряди, мужчина отличался усами, свисавшими по бокам гладко выбритого подбородка. Длинный орлиный нос придавал его в общем-то красивому лицу грозное выражение. Пришелец носил чёрную расшитую алой ниткой безрукавку поверх свободной холщовой рубахи-косоворотки, тоже отделанной вышитыми крестиком многоцветными орнаментами. Синие турецкие шаровары дополняли образ. Передо мной стоял самый настоящий казак, только вот с высоким изогнутым луком вместо мушкета.

− Из-за бабы в пекло попал, баба пусть оттуда и выведет! – пробормотал он хрипловатым басом, засовывая стрелу в колчан. – Послужил я царице-матушке. Негоже доброму казаку с чертями хороводы водить. Хоть бы не обманул Ерёмка! Лети моя стрела, от бед заговорена, к той, которая нужна!

Глава 51

Казак развернулся и пошел в сторону леса, а попыталась было полететь за ним, но вдруг свалилась на землю. Откуда ни возьмись появился Трифон в кошачьей ипостаси и очень ощутимо тяпнул меня за руку.

− Ай! – я открыла глаза, бешено озираясь. В дверь колотили. Девушки с круглыми глазами, испуганно таращились на меня. Трифон сидел рядом, прямо на полу, молча изучая мое лицо с интересом профессора, обнаружившего под окуляром микроскопа особенно занятный микроб. Внезапно руку вновь прошила боль – негодяй ущипнул меня!

− Что ты делаешь? Больно же!

− Проснулась? Там к тебе пришли, − усмехнулся колдун, но как-то неуверенно. – Рассказывай, что видела, а после подумаем, стоит ли открывать.

− Мужчина какой-то, на казака похож из рассказов Гоголя.

− Мы и так поняли – это он барабанит…

Тут, словно в подтверждение его слов в дверь застучали с новой силой:

− Откройте! Моя стрела сюда прилетела! – узнала я голос из видения, приглушенный дверью. – У меня время на исходе!

От отчаяния звучавшего в его голосе руки сами потянулись к засову.

− Ты куда? – поймал меня за локоть Трифон.

− Надо с ним поговорить! – отмахнулась я. – Где стрела?

Кто-то сунул её мне в руку. Дверь отворилась. Казак, стоявший на пороге, не торопился входить. Увидев меня, он словно остолбенел – так и остался стоять с поднятой для стука рукой, даже рот приоткрыл.

− Гляди какая! – наконец прошептал он, не отрывая глаз. – Ты мою стрелу нашла?

− Я. Зачем в меня стрелял?

− Не в тебя, что ты! – он даже головой замотал от такого предположения. – Мне Ерёмка, колдун бывший обещал, что стрела прилетит к той, кто помочь моей беде сможет.

Тут вдруг в его глазах заплясали языки пламени. Неизвестно откуда потянуло дымом…

− Пора мне, время кончается, − в панике зачастил казак. – Ты стрелу мою береги, она тебя ко мне сквозь пекло приведёт. А уж как оттуда нам выбраться, тебе придётся думать. Если бы сам знал, не стал бы просить. Предок я твой, звать, за грехи в пекло с нечистыми духами вариться отправлен. Вот только справедливо ли это, за убийства на войне так с людьми поступать?

− Ты такие байки девицам в кабаках рассказывай, − встрял в разговор Трифон, недобро сверкая глазами. – Наперво скажи как тебя звать, и отвечай честно, кого колдовством сгубил? Да не увиливай! Знаешь сам, родственница твоя – ведьма, иных тут в Нави не держат. Её хочешь с собой в геенну огненную утянуть?

− Иваном меня звать, а по прозванию Червоный. А ты как думаешь, колдун, войны ведутся? Не только шашкой да мушкетом! – поморщился казак. – Прижали нас крепко, характерник дед Касьян из сил выбился, а турки прут и прут, хоть бы хны! Меня выбрали, потому как сирота, ни жены, ни детей… так думали. Мы с Маринкой, барской служанкой, наши встречи от всех скрывали. Я и сам не знал, что она уж тяжелая. Дурной я был, согласился. Как у нас говорили: казак ни Бога ни черта не боится, а стоило. Знал бы, кем сделаюсь, впереди всех побежал бы шашкой махать. Такая смерть – честная, а вот то, что мне дед Касьян уготовал… Да мы с ним рядышком теперь… Только я маюсь, а ему даже нравится.

Я совсем растерялась, зато Трифону, похоже, было всё ясно.

− Чем докажешь, что предок Василисин? – строго спросил он.

− Василиса… − пробормотал Иван, лёгкая улыбка тронула полные резко очерченные губы. – Чем тут докажешь? Ерёмка сказал, выдернуть стрелу только ведьма из нашего рода сможет.

У меня от его слов почему-то подкосились ноги. Тем временем пламя в глазах казака разгорелось ещё ярче. Стрела в моей руке нагрелась, но выпустить её почему-то не могла.

− Ерёмка, говоришь? – недобро прищурился Трифон. – Не тот ли это бес, который мелкие каверзы любит подстраивать, да девок щипать, когда они в речке купаются? Из чего же он стрелу надоумил сделать?

Вместо ответа пришелец взвыл диким голосом и его прямо на пороге объяло пламя. Стрела в моей руке тоже вспыхнула, но руку не опалила. От жуткого зрелища и дымного смрада перехватило дыхание – прямо у нас на глазах одежда на мужчине сгорала, плоть вскипала от жара, обнажая чернеющие кости. Это произошло так быстро, что даже Трифон не успел опомниться. Несколько секунд в пламени танцевал быстро оголяющийся скелет, только почему-то глаза его оставались человеческими… Безмерно страдающие глаза. А потом он провалился сквозь