Бесчувственный. Ответишь за все - Виктория Кузьмина

Это было что-то глубокое, древнее.

Он уже отдал приказ одному из своих самых верных и незаметных людей, тому, кто копался в самых тёмных уголках их мира. Найти. Узнать.

Обычно информация приходила быстро. Но не в этот раз.

36

Тишина в квартире была настолько оглушительной, что звенела в ушах. Я вышла из комнаты в его просторную, стерильную гостиную, закутавшись в халат, и замерла, прислушиваясь. Ничего.

Он ушел. И пёс с ним. Я осталась одна в этой каменной коробке, запертая, но на этот раз физически не связанная. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, рисуя в воображении картины побега. Спуститься на лифте, выбежать на улицу, вдохнуть воздух свободы, сесть на автобус и уехать. Домой. К маме.

Но мысль тут же наткнулась на ледяную стену реальности. Он придет туда. Я знала это с такой же неоспоримой уверенностью, с какой знала, что ночь сменится днем. Он найдет меня. И тогда мама… Мама все узнает. Увидит его, этот ледяной взгляд, почувствует исходящую от него угрозу. Она будет винить себя. Винить за то, что отпустила меня в общагу, что не удержала, не защитила. А её здоровье, её давление… Мысль о том, что я могу стать причиной её болезни, перечеркивала все порывы к бегству. Я не могла. Просто не имела права.

Чтобы заглушить гложущую тоску и бессилие, я решила занять себя чем-то физическим. Направилась на кухню, нахмурившись от раздражения. Но, открыв холодильник, застыла в изумлении. В отличие от прошлого раза, он был забит под завязку. Ряды аккуратных лотков с мраморной говядиной соседствовали со свежими овощами. На полках выстроились сыры, йогурты, пакеты с молоком. Целая гастрономическая вселенная.

И тут во мне что-то щелкнуло. Раз уж я здесь в заточении, то, черт возьми, я имею право на достойное питание. Чувство протеста, мелкое и почти детское, заставило меня с энергией приняться за дело. Я достала картошку, лук, мясо, нашла сковороду. Процесс готовки. Нарезка, шипение масла, аромат, поднимающийся с раскаленного металла, оказался на удивление медитативным. Он поглотил меня целиком, позволив на время забыть о том, где я и кто держит меня здесь. Я так увлеклась, помешивая содержимое сковороды, что не услышала бесшумного приближения.

Повернувшись к холодильнику за пучком зелени, я застыла, будто наткнувшись на невидимую стену. В дверном проеме, непринужденно прислонившись плечом к косяку, стоял Бестужев. Он молча наблюдал за мной, и в его ледяных глазах я увидела не ярость, а некое странное, изучающее любопытство, от которого по спине побежали мурашки. Я тяжело сглотнула и инстинктивно дернула полы халата, закутавшись плотнее, пытаясь скрыть под тканью дрожь, пробивавшую тело.

Он не сказал ни слова. Медленно, с хищной грацией, он направился ко мне. Я отступила на шаг, готовая броситься наутёк, но на середине пути он резко развернулся к плите и повернул ручку конфорки.

— Горелым пахнет, — произнес он своим низким, безразличным голосом.

Затем он так же спокойно направился к выходу. И тут во мне что-то сорвалось. Обида, злость, унижение — все выплеснулось наружу одним-единственным вопросом, вырвавшимся хрипло:

— Где мои вещи?

Он остановился, медленно повернулся ко мне. Его лицо было невозмутимым.

— В мусорке.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Вся кровь прилила к лицу, застучала в висках. Он не имел права! Выбрасывать то, что принадлежало мне! Как бы жалко не выглядели вещи в его глазах.

— И в чём я буду ходить? В халате? — прошипела я, сжимая кулаки внутри широких рукавов.

Он криво усмехнулся, уже поворачиваясь уходить, и бросил через плечо:

— И желательно без белья, зверушка. Чтобы было проще добраться до твоего тела.

В ушах зазвенит от ярости. Монстр. Чудовище. Аппетит мгновенно пропал. Я отставила сковородку на холодную конфорку и, чувствуя, как подкашиваются ноги, побрела в свою — нет, его — комнату.

Пустота здесь была ещё более давящей. Телефона не было. Он забрал его. Ноутбук, сумка, все мои пожитки. Всё испарилось. Я обыскала все шкафы, все уголки, которые могла найти, кроме одной закрытой комнаты. Его.

Подойдя к двери его спальни, я замерла в нерешительности. Страх сковывал тело. Но потом во мне закипело то самое природное упрямство, которое, казалось, только и приводило меня к новым бедам. Видимо, жизнь меня ничему не учит, — с горькой иронией подумала я. — Но, черт подери, это были мои вещи!

Я постучала. Ответа не последовало. Собрав всю свою смелость, я толкнула дверь.

Он стоял спиной к двери, в одних штанах, держа в руках свою белую рубашку. Мускулы его спины играли под бледной кожей, испещренной шрамами. От неожиданности и этого внезапного вида обнаженной мужской силы я вспыхнула, опустив взгляд. Я чувствовала, как его внимание тяжелым грузом легло на меня.

— Что, зверушка, решила продолжить то, что мы ночью начали? — его голос прозвучал насмешливо. — Молодец. В этой комнате у нас с тобой не было. Заходи и ложись на кровать.

листаем дальше)

37

Он обернулся, и я инстинктивно отступила на шаг, замотав головой. Вся моя решимость испарилась, как капля воды на раскаленной сковороде.

— Я… я больше не лягу с тобой в постель, — хрипло выдохнула я.

— Мы можем трахаться и стоя, — холодно парировал он, и его пальцы потянулись к застежке штанов.

Ужас и ярость сдавили горло. — Между нами ничего больше не будет! Я больше не собираюсь с тобой спать!

— А я не собирался с тобой спать, Агата. Я трахать тебя буду. Спать ты будешь одна, если у тебя на это останется время.

— Прекрати! — крикнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я смотрела на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю ненависть, всю горечь, что копились внутри. Если бы взглядом можно было убить, он бы уже лежал бездыханный у моих ног.

Но он лишь стоял, абсолютно невозмутимый, и… надевал серые спортивные штаны и простую футболку. Видеть его в такой домашней, почти обыденной одежде было настолько непривычно и диссонирующе с его сущностью, что я на секунду растерялась.

Пока я приходила в себя, он подошел к кровати, где стояли два пакета, которых я раньше не заметила, и протянул их мне.

— Возьми. Здесь твои новые вещи.

— Мне не нужны новые вещи, Сириус! Мне нужны мои!

— Твои лохмотья я выбросил. Ты не будешь ходить в этом тряпье.

— Почему ты решаешь,