Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

В гостиной, на моем итальянском диване, сидели Алла и две ее подруги — такие же хищные, длинноногие девицы с накачанными губами. На столе стояла початая бутылка моего дорогого виски, который я берег для особого случая. Пахло сигаретным дымом и лаком для волос. — О, мой добытчик вернулся! — радостно взвизгнула Алла. — Котик, знакомься, это Карина и Марина! Девочки, это мой Аркаша! Присоединяйся, мы отмечаем начало уикенда!

Я стоял на пороге, в своем несвежем джемпере, и смотрел на этот пир во время чумы. Моей личной чумы. — Привет, — буркнул я. Я плюхнулся в кресло, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни, который проходил за мой счет. Громкая музыка била по мозгам, пустые разговоры о скидках и бывших вызывали тошноту. Из гостиной была видна кухня. Мой взгляд зацепился за гору немытой посуды в раковине. За переполненное мусорное ведро, рядом с которым уже выросла вторая гора из коробок от пиццы. Алла, заметив мой отсутствующий взгляд, подсела ко мне, обвила шею руками. — Котик, ты чего такой кислый? Устал? — промурлыкала она. — Не грусти! Я сейчас все исправлю! Я на секунду поверил, что она сейчас пойдет убираться. — Дай денег, — продолжила она. — У нас виски кончился, и девочкам на такси до клуба не хватает. Ты же у меня щедрый?

И в этот момент, под грохот безвкусной музыки, в чаду сигаретного дыма, под ее выжидающим, хищным взглядом, меня накрыло. Это было не озарение. Это был обвал. С грохотом, пылью, ломая все мои несущие конструкции. Слово «дай» прозвучало как выстрел. Я смотрел на этот хаос, на эту липкую, дешевую мишуру «праздника», и в моем сознании, как на экране кинотеатра, вдруг возникла другая картина. Кухня Зои. Вечер. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Идеальная чистота. Запах свежесваренного супа, а не перегара. Моя рубашка, выглаженная, висит на спинке стула, готовая к завтрашнему бою. Ужин на столе. Всё на своих местах. Всё работает. Я вдруг увидел Зою не как скучную жену. Я увидел ее как моего личного начальника штаба. Моего квартирмейстера. Моего инженера-логиста, который обеспечивал бесперебойную работу тыла, чтобы я, «генерал», мог вести свои войны на фронте. Она не «обслуживала». Она создавала условия для моей силы. Она экономила мой самый главный ресурс — время и нервы. А здесь? Здесь мой ресурс выкачивали. Безжалостно, весело, с хихиканьем. «Праздник» оказался не наградой. Он оказался грабежом. Я променял работающую, прибыльную корпорацию на рейв-вечеринку, которая сжирала мои активы и вела меня к банкротству. Я был не хозяином положения. Я был спонсором. Банкоматом.

— Ты чего застыл? — Алла потрясла меня за плечо. — Денег жалко, что ли? Я медленно повернул к ней голову. Посмотрел на ее ярко накрашенное, пустое лицо. На браслет на ее руке, купленный на деньги, которые Зоя откладывала на свои зубы. Иллюзия рассыпалась в прах. — Нет, — сказал я глухо. — Не жалко. Я встал, как автомат. Прошел сквозь галдящую толпу подруг, которые расступились, удивленно глядя на мое каменное лицо. Никто из них не спросил, что со мной. Им было все равно.

Я вошел на кухню. Шум вечеринки доносился как из другого мира. Я оперся руками о грязную, липкую столешницу. Посмотрел на свое отражение в темном, заляпанном стекле выключенной микроволновки. Оттуда на меня смотрел не «герой-любовник». Не «успешный руководитель». На меня смотрел уставший, обманутый, загнанный в угол идиот. Я попал в ловушку. И самое страшное — я построил ее собственными руками, думая, что строю рай. Это был не праздник. Это был мой личный, персональный ад, и я только что осознал, что являюсь его единственным обитателем.

Глава 21. Сопротивление материалов

Тишина. Впервые за много лет это слово в моем лексиконе сменило знак с минуса на плюс. Раньше тишина была предвестником бури — затишьем перед очередным скандалом Аркадия, тягостным ожиданием его возвращения с работы, вакуумом, который нужно было срочно заполнить звуками работающей стиральной машины или шкварчанием на сковороде. Тишина была синонимом невыполненного долга.

Теперь она стала синонимом контроля. Я стояла посреди своей белой, пустой, как новый чертеж, квартиры. Стены, избавленные от ветхости чужих воспоминаний и выкрашенные в холодный, матовый цвет, не давили, а создавали пространство. Они были фоном, на котором единственным значимым объектом была я и моя работа. Внутри царила не пустота одиночества, а гулкая, звенящая концентрация. Я думала не о прошлом, которое было списано как неликвид, и не о будущем, которое было туманно, как предрассветная дымка над промзоной. Я думала о настоящем. О раскрое.

На полу, на тщательно вымытом линолеуме, лежало будущее. Полотно тяжелого итальянского шелка цвета грозового неба. Его гладкая, холодная поверхность отливала синим, и казалось, что это не ткань, а кусок ночи, который я собираюсь препарировать. Цена одного метра этого шелка равнялась месячной аренде моей «коробки из-под обуви». Право на ошибку отсутствовало. Одно неверное движение дискового ножа, один заусенец, одна дрогнувшая рука — и я буду отрабатывать этот брак до следующей весны, питаясь одним кефиром.

Я присела на корточки, держа в руке тяжелый, холодный инструмент. Лезвие, острое как скальпель хирурга, было готово к работе. В голове — только линия. Идеально ровная, начерченная меловым карандашом. Никаких мыслей об Аркадии. Никаких воспоминаний о криках Василисы. Только геометрия. Чистая, безжалостная, прекрасная в своей честности.

В этот момент, когда я уже занесла нож для первого, самого длинного и ответственного реза, квартиру пронзил резкий, требовательный звук. Телефон. Я вздрогнула так, словно меня ударило током. Лезвие качнулось в миллиметре от ткани. Я выругалась — беззвучно, одними губами. Отвлечь меня сейчас было сродни попытке заговорить с сапером, склонившимся над миной.

Я медленно, чтобы не нарушить внутреннюю настройку, встала. Отложила инструмент на специальный резиновый коврик. Прошла к столу, где на зарядке стоял мой старый телефон. Незнакомый номер. Я нажала на «прием», готовая оборвать разговор на полуслове. — Слушаю. — Зоя Павловна? Голос в трубке был хриплым, низким, с металлическими нотками. Я узнала его мгновенно. Баринцев. Внутри что-то неприятно сжалось — то ли страх, что он нашел еще какой-то брак, то ли, наоборот, странное, необъяснимое волнение. — Да, это я. — Баринцев. С объекта. — Он говорил короткими, рублеными фразами, как будто экономил слова. — У меня «окно» в вашем районе. В старых домах часто гнилые трубы. Могу заглянуть, провести ревизию коммуникаций. Чтобы вас не затопило.

Я замерла. Мозг технолога, натренированный на поиск скрытых дефектов, мгновенно проанализировал его слова. «Окно в