Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

видела в ней не продолжение себя, а клон Аркадия. Такой же потребитель. Такой же паразит, уверенный, что мир ему должен по праву рождения. Проект «Василиса» оказался таким же убыточным, как и проект «Семья».

— Ты… ты чудовище! — выдохнула она, отступая к двери. Слезы текли по её щекам, оставляя темные дорожки на безупречном тональном креме. — Папа прав! Тебя лечить надо! Ты ненавидишь всех! Ты завидуешь нам, потому что у нас есть жизнь, а у тебя — только твоя пыль и нитки! Она схватила свою сумку, прижимая её к груди, как щит. — Ты и меня бросила! Ты нас обоих бросила!

— Я не бросаю, — сказала я, и голос мой был спокоен, как у хирурга, констатирующего факт. — Я ампутирую. За профнепригодность. Быть дочерью — это тоже работа, Василиса. Это труд души. И ты с ним не справилась.

Она развернулась и бросилась к выходу. — Ненавижу! Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены упал один из моих бумажных чертежей и, планируя, опустился на пол. Я осталась одна. Я подошла к окну. В мутном стекле отражалась бледная, строгая женщина с пустыми глазами. Я не плакала. Я чувствовала фантомную боль. Так болит ампутированная конечность. Ты знаешь, что её нет, что она была поражена гангреной и угрожала всему организму. Но тело помнит. Отказаться от мужа-паразита — это как вырезать опухоль. Больно, но необходимо, и после операции наступает облегчение. Отказаться от ребенка-паразита — это как отрезать себе руку. Часть тебя. Часть, которую ты создавал, в которую вкладывал. Но если в руке гангрена, и она отравляет всю кровь, другого выхода нет. Иначе погибнешь.

Я вернулась к своему столу. Подняла с пола упавший чертеж. Разгладила. Вернулась к разложенному на полу шелку. Снова взяла в руки тяжелый, холодный дисковый нож. Присела. Линия. Идеально ровная линия, начерченная меловым карандашом. Мой палец нажал на кнопку. Лезвие зажужжало. Я приложила его к ткани. Ш-ш-ших. Сухой, четкий, безжалостный звук. Звук разрезаемой материи. Звук разрываемой пуповины. Это была единственная музыка, которая мне сейчас была нужна. Музыка созидания, рождающегося из разрушения. Музыка моей новой, честной, одинокой жизни.

Глава 19. Неудобная женщина (Вячеслав)

от лица Вячеслава

Для меня мир пахнет бетоном.

Не свежескошенной травой, не женскими духами, не деньгами. А именно этим — густым, щелочным, пыльным запахом сохнущего бетона. Это запах созидания. Запах, в котором нет места лжи, сантиментам и пустой болтовне. Всё по-честному: залил, дал схватиться, нагрузил. Выдержал — стоишь. Не выдержал — в утиль.

Я сидел в своей бытовке на тридцать пятом этаже, которую называл «штабом». Скорее, это был сарай, сколоченный из фанеры посреди будущего пентхауса, но отсюда я управлял своим маленьким миром. Я пытался вникнуть в смету. Цифры — арматура, кубы, человеко-часы — обычно мгновенно захватывали мой мозг, выстраиваясь в четкую, понятную конструкцию. Но сегодня система давала сбой.

Зазвонил телефон. На экране высветилось «Ирина-Алые Паруса». Я мысленно застонал. Хозяйка. Жена какого-то нефтяного бугра, женщина с голосом капризного ребенка и претензиями уровня римского императора. — Да, Ирина, — ответил я с вежливостью удава, который смотрит на кролика. — Вячеслав, я сейчас на объекте, — прозвенел ее голос. — Я смотрю на стены. Вы знаете, я не чувствую в этом оттенке «утреннего тумана». Я закрыл глаза, массируя переносицу. Мы три дня подбирали этот чертов «утренний туман». Три ведра английской краски стоимостью в мою первую машину уже были нанесены на стены. — Что не так, Ирина? — Он слишком… серый. А туман — он с ноткой сирени. И перламутра. Вы меня понимаете? Нет, не понимал. Я понимал, что такое RAL 7035, «светло-серый». Я понимал, что такое расход, укрывистость и время высыхания. Я не понимал, что такое «нотка перламутра» в том, что по факту является просто пигментом в связующем веществе. — Перекрасим, Ирина, — сказал я, чувствуя, как во рту появляется мерзкий привкус. — Подберем вам туман с перламутром. За ваш счет, разумеется. И материалы, и работа. Она замолчала, быстро считая в уме. Деньги эти люди любили больше, чем перламутр. — Я подумаю, — процедила она и повесила трубку.

Я швырнул телефон на стол. «Дуры», — подумал я беззлобно, почти устало. Моя жизнь делилась не на мужчин и женщин, а на «делателей» и «говорунов». На тех, кто кладет кирпич, и тех, кто рассуждает о его «энергетике». На тех, кто знает сопромат, и тех, кто верит в фэншуй. И в девяти случаях из десяти женщины, с которыми меня сводила работа, оказывались во второй категории. Капризные, пустые, считающие, что их «я так вижу» — это достаточный аргумент, чтобы ломать несущие стены. Моя бывшая жена была из таких. Красивая кукла, которая вышла за меня, думая, что «строитель — это денежно». А потом оказалось, что строитель — это грязь, пот и разговоры про арматуру, а не про Мальдивы. Она ушла, и я ни разу не пожалел. Бетономешалка, в отличие от бывшей, никогда не врала.

И на фоне этого вязкого, липкого болота из «ноток перламутра» и «текстур», в моей голове, как вспышка прожектора, снова возникла картина трехдневной давности: идеально ровная, наглая красная линия лазера, безжалостно вскрывающая халтуру. И женщина.

Она стояла посреди строительного хаоса, в эпицентре пыли и матерной ругани, как несущая колонна. Спокойная, прямая, с холодными, как инструментальная сталь, глазами. Она не кричала. Она говорила на моем языке. «Отклонение от горизонтальной оси — четырнадцать миллиметров». «Стоимость вашего брака — все полмиллиона». «Брак».

Она была инженером, а не декоратором. И тут я понял, что мое раздражение — это на самом деле восхищение. Искаженное, непривычное, но оттого еще более сильное. Я привык к женщинам, которых нужно развлекать, защищать, оплачивать. А тут я встретил другую конструкцию. Несущую. Это ломало все мои привычные чертежи. Я понял, что хочу увидеть ее снова. Немедленно. Как глоток чистого воздуха после пыльной работы. Но как? Просто так позвонить и сказать: «Зоя Павловна, а не выпить ли нам кофе?» — пошло, глупо, не в моем стиле. Она, скорее всего, посмотрит на меня, как на идиота, и повесит трубку. Ей нужен был повод. Веский. Деловой.

Мой взгляд скользнул по убогой обстановке кабинета. И два кресла для посетителей. Старые, с обивкой из потрескавшегося, как земля в засуху, кожзаменителя. Идея! Она пришла внезапно, простая и гениальная в своей утилитарности. Я не буду звать ее в ресторан. Я позову ее на работу.

Я нашел ее номер. «Зоя-шторы».