Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

На ее идеальный маникюр. На браслет с топазами, сверкающий на запястье. На ее беззаботную, хищную улыбку. И я понял: она и есть эта черная дыра. — Алл, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Может, давай... сегодня без доставок? Я могу... я могу сбегать за булочками. — Фу, за булочками, — она скривилась. — Как пенсионеры. Аркаш, мы же договорились, никакой бытовухи. Ты меня из моего гнездышка вытащил, обещал дворец и праздник. А сам предлагаешь вчерашние булки.

Она подошла к зеркалу в прихожей, начала вертеться. — Я тут подумала, мне срочно нужны новые ботильоны. Рыжие. У меня под новую сумочку нет обуви. И еще на коррекцию ресниц пора. И массаж. Запишешь меня? Она говорила, а я слышал только щелчки кассового аппарата. Ресницы — пять тысяч. Массаж — семь. Ботильоны — минимум двадцать. Итого — тридцать две тысячи, которых у меня не было.

— Алла, — я встал, подошел к ней, обнял за талию, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Малыш, давай немного... притормозим с расходами. Временно. У меня там... на работе небольшие заморочки. Проект завис. Она мгновенно напряглась. Обернулась. Улыбка исчезла. — В смысле? — её голос стал холодным. — Ты на мне экономить собрался? — Да нет, что ты! Просто... нужно быть более стратегическими. — Аркадий, — она отстранилась, глядя мне прямо в глаза. — Я тебе сразу сказала: я не из тех, кто считает копейки. Я женщина-праздник. Ты сам этого хотел. Ты сам говорил, что твоя бывшая — скряга, которая все соки из тебя пила, а со мной — фейерверк. Так вот, фейерверки стоят денег. Если ты не готов платить, может, тебе стоило остаться со своей Зоей и ее кастрюлями?

Удар был точным и безжалостным. Сравнение с Зоей было моим самым большим страхом. Я хотел доказать всему миру (и себе), что я могу позволить себе лучшую жизнь. А теперь эта «лучшая жизнь» вгоняла меня в гроб. — Я всё решу! — рявкнул я, чувствуя, как паника сменяется злостью. — Ты получишь свои ботильоны! Просто дай мне пару дней!

Она ушла в ванную, демонстративно хлопнув дверью. Я остался один на один со своей катастрофой. Где взять деньги? Занять? У кого? У Сашки? Он даст, но потом разнесет по всему офису, что у Васюкова проблемы. Позор. Кредит? У меня уже есть один, второй не дадут с моей зарплатой. Продать что-то? Машину? Это означало бы признать полный крах. И тут в голове, как спасительная лампочка, вспыхнула мысль. Зоя.

Конечно! Зоя! Она же не могла уйти с пустыми руками. Она двадцать пять лет вела бюджет. Она экономила на всем. Она откладывала. «На черный день», — как она говорила. Вот он, этот черный день! У нее точно есть заначка. Где-то на счете. Или в ячейке. Или под матрасом у ее мамы. Я быстро убедил себя, что это не ее личные деньги. Это — «общие накопления». Это фонд стабилизации семьи. А я — глава этой семьи. И я имею право получить доступ к этому фонду в кризисной ситуации. Она просто... украла их. Да! Она обобрала меня. Сбежала, прихватив общак. Это была не просьба. Это было требование справедливости. Я перестал быть просителем. Я стал обманутым вкладчиком. Я почувствовал прилив сил. Гнев был куда продуктивнее страха. Я схватил телефон.

Номер Зои я помнил наизусть. Десять цифр, въевшихся в подкорку за четверть века. Гудки шли долго. Я представлял, как она там, в своей норе, пьет чай и злорадствует. — Слушаю, — ее голос был спокойным, ровным, как кардиограмма покойника. Никаких эмоций. — Зоя! — начал я напористо, без предисловий. Так говорят с подчиненными, которые провалили дедлайн. — Хватит играть в молчанку. Я знаю, что ты забрала все наши накопления. — Наши? — переспросила она. В её голосе не было удивления. Только холодное, металлическое любопытство. — Да, наши! Те, что мы откладывали! Ты же вечно что-то «копила». Верни деньги. — Какие именно накопления тебя интересуют, Аркадий? — её тон был тоном аудитора, сверяющего ведомость. — Может быть, та тысяча долларов, что я откладывала пять лет на ремонт балкона, а ты «взял попользоваться» на покупку нового спиннинга и эхолота? Или те двести тысяч, что я накопила на учебу Василисе, а ты вложил их в «сверхприбыльный» проект своего друга по разведению вьетнамских свиней? Уточни, пожалуйста, какой из активов ты считаешь «нашим».

Ее спокойствие, ее точность формулировок выводили из себя. Я хотел, чтобы она кричала, плакала. Но она говорила со мной, как с мелким мошенником на допросе. — Не придуривайся! — заорал я. — Я знаю, у тебя есть деньги! Это деньги семьи! Мне нужно платить по счетам! За квартиру, которую ты бросила! — Квартира — это совместно нажитое имущество, Аркадий. В счетах стоит твоя фамилия. Оплачивай свою долю. — У меня нет денег! — вырвалось у меня. Я тут же прикусил язык, но было поздно. — Это печально, — в ее голосе не было и тени сочувствия. — Но я не благотворительный фонд. — Это мои деньги! — я перешел на визг. — Я работал! Я горбатился! А ты их украла! — Деньги, которые ты «зарабатывал», Аркадий, ты потратил. На браслет, на рестораны, на новую жизнь. Все по чеку. А те деньги, что есть у меня — это мои премиальные, которые я не потратила на твое хобби и твоих любовниц. Это мои активы. И они не подлежат разделу. Она сделала паузу, и в трубке повисла оглушающая тишина. — А твои деньги, — продолжила она ровным, убийственным тоном, — у тебя на карте. Ах, их уже нет? Какая неприятность. Я хотел что-то крикнуть, что-то возразить, но она не дала мне шанса. — Но, Аркадий, это больше не моя проблема.

Короткие гудки. Она повесила трубку.

Я стоял посреди грязной кухни с телефоном в руке. Гудки в ушах звучали как похоронный марш. «Это больше не моя проблема». Эта фраза была страшнее любого проклятия. Она означала, что страховочной сетки больше нет. Что спасательный круг отвязали. Что я один в ледяном океане своих долгов, и никто не бросит мне даже соломинку.

Меня затрясло. Не от злости. От животного, первобытного ужаса. Я в ловушке. Я посмотрел на кухню. На гору мусора. На свое отражение в темном экране выключенной микроволновки — помятый, небритый, испуганный мужик. Я — банкрот. Не только финансовый. Моральный.

Дверь ванной открылась. Вышла Алла. Благоухающая, свежая. На лице — маска из зеленой глины, похожая на боевую раскраску. Она увидела мое перекошенное лицо,