Шпильками по самомнению - Екатерина Мордвинцева

отвечала уклончиво. Слишком многое было ещё неясно, слишком хрупко. После разговора в его офисе прошло несколько дней. Они не виделись. Он прислал ей только одно сообщение, короткое и деловое: «По вопросам проекта свяжись с Вальтером напрямую. Он получил указания от тебя принимать. Я в отъезде на два дня. Вернусь в четверг».

«В отъезде». Не «уехал по делам». Просто констатация факта. Он давал ей пространство. Воздух. И этот жест — отсутствие давления, уважение к её времени и мыслям — значил для неё больше, чем любые клятвы.

Но в его молчании, в этой новой, почти болезненной тактичности, зрело и нечто другое. Что-то, что Алиса чувствовала кожей, но не могла определить. Как будто он не просто давал ей время. Он что-то делал. Что-то важное. Что-то, о чём не мог или не хотел говорить, пока не закончит.

В четверг утрома, когда Алиса сидела над корректировками по «Красному Октябрю» (согласования, благодаря его вмешательству, пошли как по маслу), на её новый телефон пришло сообщение. С того же неизвестного номера, что и раньше.

«Сегодня, 18:00. Мой офис. Если сможешь и захочешь. Есть кое-что, что ты должна увидеть. М.»

Коротко. Без давления. Но подтекст висел в воздухе: «кое-что» было важным. И, судя по тону, неприятным.

Алиса весь день пыталась сосредоточиться на работе, но мысли возвращались к этому сообщению. Что он мог найти? Новые доказательства своего «раскаяния»? Или что-то о её прошлом? О Еве? Щемящее предчувствие сковало её изнутри.

Ровно в шесть она вошла в его офис. Он ждал её, стоя у того же окна. На нём был строгий тёмно-серый костюм, но галстук был снят, воротник расстёгнут. Он выглядел… собранным. Но не деловым. Собранным перед боем. Его лицо было бледным и жёстким.

— Привет, — тихо сказала она.

— Привет. Спасибо, что пришла.

Он не предлагал сесть. Не было чая, не было светской прелюдии. Он повернулся к столу, где лежал неприметный чёрный планшет.

— Садись, пожалуйста. То, что я тебе покажу… это будет нелегко. Для нас обоих.

Она медленно опустилась в кресло, сердце забилось тревожно. Он взял планшет, разблокировал его, провёл пальцем по экрану и поставил его перед ней.

— Это — вся переписка Евы Захаровой за последние шесть месяцев, — сказал он ровным, безэмоциональным тоном, как следователь, представляющий улики. — Вернее, не вся. Только та часть, что касается нас с тобой.

Алиса уставилась на экран. Перед ней был интерфейс мессенджера с неприметной аватаркой. Имя собеседника было зашифровано, но переписка была живой, ядовитой и смертельно откровенной.

Она начала читать. Сначала бегло, потом всё медленнее, впиваясь в каждую строчку, пока слова не начали расплываться перед глазами.

Ева (3 месяца назад): «Он женился. На какой-то серой мышке-архитекторе. Полный абсурд. Отец в ярости».

Неизвестный: «Интересно. Это слабость или ход?»

Ева: «Ход. Чтобы досадить старику. Но брак легальный. Надо копнуть».

Неизвестный: «Копни. Найди уязвимость. Девушка. Её прошлое. Всё, что можно использовать».

Далее шли отчёты Евы. Сухие, циничные: «Девушка чиста как стекло. Работа, дом, подруга-дизайнер. Ни связей, ни скелетов. Но эмоционально уязвима. Перфекционистка. Страх оказаться ненужной». Это читалось как психологический портрет, составленный для охоты.

Неизвестный: «Эмоции — хорошее поле. Войди в доверие. Стань «подругой». Сея сомнения. Он холодный манипулятор, играет в игры. Она должна в это поверить».

Ева: «У неё уже есть подруга. Та дизайнер».

Неизвестный: «Подруга — не конкурент. Ты — бывшая пассия, «свидетель» его истинной натуры. Твой статус выше. Играй на контрасте. Ты — яркая, живая, «настоящая». Она — серая, зажатая, временная».

Алиса чувствовала, как её тошнит. Каждое слово Евы, каждая «заботливая» фраза, каждый намёк в кафе — всё это было написано здесь, холодным текстом, как сценарий. Она была не человеком, а мишенью. Её боль, её сомнения, её растущая привязанность к нему — всё это было предсказано и использовано как оружие.

Она прокрутила дальше. Вот обсуждение той самой фотографии у ресторана:

Неизвестный: «Нужен публичный компрометирующий кадр. Что-то, что вызовет ревность и недоверие».

Ева: «Он меня на дух не переносит сейчас. Не подпустит».

Неизвестный: «Создай ситуацию. Подойди, когда он будет на публике, уставший, раздражённый. Сделай сцену. Поцелуй в щёку. Найми папарацци с длинным фокусом. Он не оттолкнёт тебя на людях — репутация. А кадр будет идеальным».

И последнее, уже после её побега:

Неизвестный: «Отлично. Брак треснул. Но он ещё не сломлен. Нужно добить. Найти её. Предложить «помощь». Втянуть в какую-нибудь авантюру. Скомпрометировать. Чтобы даже мысли о возвращении не было».

Ева: «Она прячется. И, кажется, он её нашёл. И что-то делает. Помогает с проектом через подставные фонды».

Неизвестный (после долгой паузы): «…Интересно. Значит, он серьёзен. Меняет тактику. Это опасно. Нужно действовать быстрее. Найди её. Любой ценой».

Алиса оторвалась от экрана. Её руки дрожали. Она подняла на него глаза. Он стоял, скрестив руки, глядя в пол. Его лицо было искажено гримасой стыда и ярости.

— Кто это? — спросила она хрипло. — Кто этот «неизвестный»?

Матвей медленно поднял на неё взгляд. В его глазах бушевала холодная, смертоносная буря.

— Мой двоюродный брат. Кирилл. Сын сестры моего отца. Тот самый, кому отец грозил передать управление, если я не «образумлюсь».

Он сделал шаг к столу, взял планшет и вывел на экран ещё один документ — сканы финансовых переводов, выписки со счетов.

— Он финансировал всю эту операцию. Платил Еве не только за «возобновление связи» со мной, но и за шпионаж, за психологическую обработку тебя. Он использовал её тщеславие, её обиду на меня за давний разрыв и её долги. Он знал, куда бить.

Он положил планшет, его пальцы сжались в белые костяшки.

— А я… я был слеп. Ослеплён собственной гордыней. Я так был уверен, что всё контролирую, что любые уколы Евы, любые её «предостережения» воспринимал как женскую глупость, досадный шум. Я видел, как она к тебе подлизывается, и думал: «Пусть, посмотрим, что задумала». Я использовал её появление как… как тест для тебя. Проверку на прочность. — Он выдохнул, и в этом выдохе звучала бездна самоотвращения. — Я превратил твою реальную боль, твои реальные сомнения в часть своей чёртовой стратегической игры. Я был настолько уверен в своей непогрешимости, что даже не допускал мысли о внешнем влиянии. Я думал, что всё это — последствия моих же действий. И моей жестокости. И отчасти это было так. Я дал почву. Но семена посеял он.

Он подошёл к окну, будто не в силах смотреть на неё.

— Я узнал об этом два дня назад. Когда начал копать в