Ищу жену. Срочно! - Харли Напьер

звуки, но я всё равно слышу её — влажные шлепки наших тел, её сдавленные стоны, моё собственное тяжёлое дыхание. Её ногти впиваются мне в спину, оставляя жгучие полосы. Я чувствую, как она начинает сжиматься сильнее, чаще — оргазм уже близко.

— Давай… вместе… — выдыхает она, и я ускоряюсь, вбиваясь глубже, чувствуя, как головка упирается в шейку матки при каждом толчке.

Её тело вдруг выгибается дугой, мышцы влагалища сокращаются мощно, волнами, обхватывая меня так сильно, что я почти теряю контроль. Она кричит — коротко, хрипло, почти беззвучно в шуме воды. Я чувствую, как её оргазм перетекает в мой: горячая волна пробегает от копчика до затылка, я кончаю глубоко внутри неё, длинными, сильными толчками, пока не остаюсь пустым и дрожащим.

Мы стоим так ещё какое-то время — прижавшись лбами, тяжело дыша, пока вода продолжает литься на нас. Её ноги всё ещё обнимают мою талию, мои руки поддерживают её под ягодицы. Внутри неё всё ещё пульсирует — слабые, затухающие сокращения.

Потом мы выбираемся из душа, мокрые, обессиленные. Падаем на простыни, даже не вытираясь толком. Я притягиваю её к себе, зарываясь лицом в её мокрые волосы. Она кладёт ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, которое всё ещё колотится как бешеное.

Я целую её пока не успокаиваюсь.

Я прижимаю её к себе ещё крепче, вдыхая аромат мокрых волос, смешанный с запахом её кожи, и чувствую, как внутри всё окончательно встаёт на свои места. Я смотрю на неё — расслабленную, доверяющую мне целиком и полностью — и в голове вдруг вспыхивает чёткая, как выстрел, мысль: мне никогда ни с кем не было так хорошо.

Я перепробовал в этой жизни разное, видел разных женщин, но такого всепоглощающего кайфа, такой животной и одновременно духовной тяги не чувствовал никогда. Гуля... она особенная. В ней нет этой напускной стервозности или фальши. Она настоящая. В ней удивительным образом уживается эта мягкая, обволакивающая женственность и стальной стержень, который проявился в самые страшные минуты. Она умеет молчать, когда мне это нужно, и умеет поддержать так, что я снова чувствую себя способным свернуть горы.

Я вдруг понимаю, что за всю свою кочевую жизнь спасателя мне никогда так сильно не хотелось домой. Раньше дом был просто местом, где можно скинуть ботинки и упасть на кровать. Теперь это — она. Её смех в коридоре, её забота о Вике, даже то, как она хмурится, когда о чём-то задумывается. Она стала моим личным убежищем, моим тылом.

Глядя на то, как она прикрывает глаза от удовольствия под моими руками, я внезапно осознаю — я ведь люблю её. По-настоящему. Глубоко и безнадежно врос в неё корнями. Это осознание обжигает не хуже кипятка в душе, но я молчу. Рано ещё. Не хочу спугнуть это хрупкое счастье, которое мы только-только выгрызли у судьбы. Я просто целую её в висок, обещая себе мысленно, что теперь за неё и за мелкую я точно порву любого.

— Миш... ты чего? — шепчет она, чувствуя мой пристальный взгляд.

— Ничего, родная, — хриплю я, сильнее притискивая её к себе. — Просто хорошо. Очень хорошо.

Глава 55. Гуля

Я иду рядом с Мишей по стерильно-белому коридору отделения онкологии. Моя ладонь в его руке и мне кажется, если я отпущу, этот хрупкий мир, который мы с трудом склеили из осколков, снова рассыплется.

Другой рукой я держу Вику. Малышка сегодня удивительно тихая, серьезная, она не капризничает и не просится на ручки, будто тонкая интуиция ребенка подсказывает ей: сегодня она — главная. Сегодня от неё зависит чья-то жизнь.

— Мы просто немножко поможем одной девочке, котенок, — шептала я ей всё утро, собирая её вещи. — Ты сладко поспишь, как в тихий час, а когда проснешься, мы все вместе поедем есть самое большое клубничное мороженое.

Миша внешне спокоен. На лице его привычная маска спасателя, который видел сотни трагедий. Но я чувствую, как под кожей его предплечья натянуты жилы. Для него, привыкшего вытаскивать людей из ревущего пламени и разгребать бетонные завалы голыми руками, этот «тихий», медикаментозный подвиг в стерильной тишине дается, кажется, сложнее всего. Здесь нельзя ударить наотмашь, нельзя снести преграду — здесь нужно просто довериться и ждать.

Нас подводят к широкому смотровому окну. За двойным стеклом, в изолированном боксе, залитом мягким светом, сидит она. Лаура.

Я невольно сглатываю комок в горле. Она кажется совсем крошечной, почти прозрачной на фоне огромной медицинской кровати. Тонкие запястья в катетерах, густые темные волосы, которые кажутся слишком тяжелыми для её бледного, фарфорового лица. Но больше всего меня прошибают её глаза.

Огромные, бездонные, в них плещется такая концентрация боли и надежды, что становится трудно дышать. В этой хрупкой восемнадцатилетней девушке, почти ребенке, чувствуется такая железная, недетская решимость, что у меня перехватывает дыхание.

Она смотрит прямо на нас. Долго, не мигая. Её взгляд задерживается на розовых щечках Вики, потом медленно переходит на меня и замирает на Мише.

Лаура не может говорить, между нами вакуум и системы фильтрации, но её глаза кричат «спасибо». Это самый громкий, самый пронзительный звук, который я когда-либо слышала в своей жизни. Это звук спасенной души.

Медсестра в голубом халате мягко касается плеча Вики.

— Пойдем, принцесса. Пора готовиться. Тебя ждут чудеса.

Вика оборачивается, смотрит на нас снизу вверх. Я жду привычного испуга, жду, что она вцепится в мою юбку и закричит, как в ту ночь в приюте. Но нет.

Она лишь серьезно, по-взрослому кивает, поправляет своего плюшевого зайца и делает уверенный шаг за автоматическую дверь.

В этот момент Лаура за стеклом медленно, превозмогая слабость, поднимается. Она делает шаг к окну, пошатываясь, как новорожденный олененок, и прислоняет свою узкую, почти просвечивающую ладонь к холодной поверхности. Пальцы едва касаются стекла.

Я, не раздумывая, повинуясь какому-то древнему женскому инстинкту, прижимаю свою ладонь к стеклу с этой стороны, точно напротив её руки.

Между нами всего несколько сантиметров бронированного стекла и целая пропасть между неизбежной смертью и правом на жизнь. Лаура прикрывает глаза, и одна одинокая, тяжелая слеза всё-таки скатывается по её щеке, оставляя влажный след.

Сердце щемит так сильно, что в груди становится тесно. В этот миг в этом коридоре больше нет никакой «железной леди» Чумак, нет убийц, нет грязных денег и проигранных ставок Семёна — есть только две девочки, одна из которых, сама того не зная, дарит другой завтрашний рассвет.

— Пойдем, Гуль, — негромко говорит Миша, бережно обнимая меня за