Внимание, разряд - Александра Сергеевна Седова

Санька уже уехал с Валентином. Не завидую парнишке: Валя обязательно воспользуется свободными юными ушами и ещё неопытными мозгами, не умеющими поставить точку в разговоре.

Андрей ждёт меня на улице. Курит в одной кофте и в рабочих штанах на подтяжках, оставив куртку в кабине.

— Тепло сегодня, — приветственно улыбаюсь, набирая в грудь побольше запаха талого снега.

Середина февраля, а всё тает. Погода торопит весну, приближение солнца. Это не может не радовать. Я люблю весну — моё любимое время года, несмотря на то что весной вместе с природой просыпаются вирусы, и число заболевших гриппом и ОРВИ заметно возрастает. Это просто цикличность жизни, не умаляющая красоту природы и таинство пробуждающейся жизни вокруг.

— Весна скоро, — соглашается Андрей, давит окурок подошвой в рыхлый подтаявший снег. — Слякоть, грязь, — добавляет без романтизма.

— А я жду весну! — с задором сообщаю, подходя к двери кареты. — Скорее бы холода закончились.

Только сажусь вперёд к водителю, прилетает вызов: «Мужчина, 60 лет, не просыпается».

Мигалки, сирена — погнали.

Андрей тормозит у подъезда дореволюционной трёхэтажки. Здание старое, годится только под снос. Даже в подъезд страшно заходить — вдруг крыша обвалится! А людям приходится жить в таких условиях каждый день. Странно, что здание не признают аварийным и не расселяют жильцов. Хотя с нашей администрацией удивляться не приходится.

В доме нет лифта. Ступени местами обвалившиеся, сквозь металлическую сетку виден нижний этаж. Иду осторожно, молюсь про себя, чтобы лестница совсем не обрушилась. Я ведь весну хочу, жить хочу, Кирюшу воспитывать.

Стучу в деревянный косяк, рассматривая грязную, разодранную мягкую обивку двери. Лет двадцать такие не видела.

Дверь со скрипом открывается — на пороге стоит худая бабулька. Очень старая женщина, на глаз лет 90. Если вызов к 60-летнему мужику, то это, скорее всего, его мать.

— А вы к кому? — скрипящим, ослабленным голосом встречает меня, насторожившись.

— Скорую вызывали? — громко. По опыту знаю, что старики глуховаты.

— Скорую? — задумывается старушка, слезящимися глазами разглядывает моё лицо, трясущейся рукой держит ручку двери. — Ах да! Деду моему плохо! — вспоминает. — Вы проходите, посмотрите, чегой-то он не просыпается.

Впускает меня в квартиру. Стараюсь не дышать: в помещении явно давно не проветривали. Запах старины, вонь мусоропровода, какой-то тухлятины. От бабули смердит потом, старостью и немытым телом.

Иду за ней в комнату, смотрю на старика на кровати. Точнее, на уже окоченевшее, начавшее разлагаться тело примерно столетнего мужика, превратившегося в мумию.

— Ванька! Ваань, пришли к тебе, говорю! — старушка смотрит на мёртвое тело, склонившись над диваном.

Вот как.

Сажусь на стул, достаю документы для заполнения. Мужика даже трогать не хочу. Причину смерти в морге установят. Сейчас нужно с бабулей разобраться. Она явно не в этом мире живёт.

— Сколько лет Ивану? — спрашиваю, заполняя карту вызова. — Документы его принесите.

— Так вот, тут всё, я приготовила, — отвечает скрипящим голосом старушка. Шаркая ногами в грязных тапках по полу, отходит к серванту, достаёт паспорт и отдаёт мне. — Вы скажите-то, чего он не просыпается? Спит и спит!

— А давно он спит? — открываю паспорт. Дед у нас 1933 года рождения.

— Так со вчера и спит! — отвечает старушка.

— Сколько лет ему? — спрашиваю.

— Так 60. Юбилей вот на прошлой пятнице справляли.

Поджав губы, раздумываю, как лучше поступить. У бабульки деменция — и я вижу явные признаки провалов в памяти. Труп на диване лежит не меньше недели. Её одну оставлять нельзя: помрёт, никто и не заметит.

— А дети есть у вас? Внуки?

— А как же! — с гордостью. — Вот вчера сын внука привозил, мы на речку ходили, купались.

— Купались?

— А как же! Погода нынче хорошая.

— Какое время года сейчас?

— Так лето же!

М-да.

Дети сами уже старики, если ещё живы. А у внуков, возможно, свои дети есть. Нужно родственникам сообщить.

— Бабуль, телефон сына или внука есть у вас?

— Не, — машет на меня рукой. — Я этот провод отключила, нечего электричество тратить. Без телефонов жили и живём нормально.

— Бабуль, я на минуту выйду и вернусь, — беру чемодан, направляясь к двери.

— Так а что с Ванькой? Будить его надобы.

— Бабуль, сейчас вернусь и попробуем разбудить, — обещаю.

Выхожу из квартиры в подъезд, передаю в рацию о ситуации, прошу прислать социального работника и труповозку, потому как я смердящее тело в своей машине не повезу — потом несколько дней проветривать придётся.

Возвращаюсь в квартиру, отвлекаю старушку разговорами, спрашиваю про молодость. Она и рада всё выложить, рассказывает с удовольствием, хорошо помнит, как будто вчера всё было.

Дождавшись социального работника в виде молодой женщины, обрисовываю ситуацию. Она говорит, что эти старики у них числятся и что за ними внук присматривает. Но почему-то давно его не было — возможно, у самого проблемы со здоровьем.

Забираю бабулю в больницу. Пока социальные службы разберутся, что с ней делать, пусть побудет под наблюдением. Полечится.

Сдаю её в приёмном отделении, заполняю документацию, возвращаюсь в машину и, сидя на переднем сиденье рядом с Андреем, тону в неприятных мыслях о том, как скоротечна жизнь. И как страшно в один момент осознать, что ты уже старый, одинокий, никому не нужный человек. Может, и хорошо, что старушка ничего не соображает. Смерть мужа переживать не придётся. Будет думать, что он ушёл за хлебом или с друзьями на рыбалке пропадает.

— За пирожками? — интересуется Андрей.

От одной мысли о еде воротит. Запах из старушечьей квартиры всё ещё в носу сидит.

— Я ещё долго есть не смогу, — признаюсь. — Но если хочешь, давай заедем.

— Что там, прям капец?

— Полуразложившийся дед на старом диване, — говорю словно в трансе, глядя в пустоту перед собой.

— Да, не до еды, согласен, — кивает Андрей. — Может, хотя бы чай? Ольга заварила.

— Андрюх, мне сейчас вообще ничего в рот не лезет, — огрызаюсь.

Новый вызов: «Девушка с огнестрельным ранением».

Свет, сирена — гоним по адресу.

Девушку обнаружили возле мусорных баков в одном из неблагополучных районов. По сведениям полиции, ещё живая, но сильно ранена.

Приезжаем: Андрей тормозит возле полицейской машины, я сразу на улицу выпрыгиваю. Пальцы вжимаются в ручку чемодана до онемения.

Рыжие волосы, распластавшиеся на грязном снегу, вызывают новый приступ тошноты.

— Знакомая? — спрашивает Миша.

Игнорирую опера. Подхожу ближе, надеюсь, что обозналась. Мало ли в городе рыжих девушек в шубах?!

Опускаюсь перед телом, в лицо заглядываю. Алла. Нет никаких сомнений.

Шикарный мех шубы свалялся в грязи и крови. Распахиваю полы — глаза врезаются в окровавленные живот и грудь. Господи… Она же