Китаянка на картине - Флоренс Толозан

Вопреки всем ожиданиям, время залечило наши раны — и душевные, и телесные.

Повседневная жизнь снова стала легкой, веселой и беззаботной.

Однако мозг мой упорно осаждали невыносимые картины прошлого, являвшиеся мне в кошмарных снах, терзавших меня каждую ночь. Но что за беда — ведь я выбрался живым из жуткого погружения в самое сердце ужаса.

Почему уцелел именно я, а не другие — тысячи беспримерных смельчаков, пожертвовавших жизнью?

Ответ может быть только один: ради Мадлен.

Фердинанд часто вспоминал о Яншо. Прошло столько лет, а он все испытывал ностальгию по этому светлому и спокойному месту. Его душа осталась на берегах реки Ли, надеясь изгнать тем самым демонов войны. И когда я слышала, как он насвистывает или поет в душе, — это всегда была одна и та же мелодия популярной песенки, которой он научился на военной службе:

Ах, Сайгон,

Закатным лучом обагрен, —

Ты как сладкий сон,

Сайгон.

Здесь у каждого щеголя — свой фасон,

Ах, Сайгон…

[…]

Нежность китайских ночей!

Не бывает любви горячей!

Ночь любви, ночь мечты,

Ничего нет прекрасней, чем ты,

О нежность китайских ночей! [31]

Никогда Фердинанд не забывал о тех местах.

А я подкапливала гроши. Тайком. Монетку к монетке, в шерстяной чулок.

Ночь за ночью я шила при тусклом свете кухонной лампы, пока он спал. Иногда вышивала, иногда штопала. В Сарла и окрестностях у меня завелась солидная клиентура. Ко мне приходили заказывать белье, вечерние платья, одежду для новобрачной, пиджаки, пальто…

Благодаря экономии в мае 1961-го мы смогли вернуться туда.

Мне удалось скопить денег, которых хватило на осуществление его мечты.

Она не могла бы сделать мне подарка прекрасней!

Что произошло потом, вам, должно быть, рассказала Лянь…

И вот теперь вы знаете все.

И все-таки только почти все…

Однажды утром, когда мы, тогда еще молодые новобрачные, гуляли по рисовым полям деревушки, расположенной в добром часе ходьбы от городка Яншо, мы услышали отчаянные крики.

Не раздумывая, мы сбежали вниз по тропинке, спускавшейся к этой тихой деревеньке, уютно притаившейся в ложбинке долины.

Тут вдруг к нам с криками подбежала женщина, старая-престарая.

Она была такой маленькой и тоненькой, что казалась совсем невесомой. Лицо так изрыто морщинами, что из-за них раскосые глаза казались только двумя тонкими черточками.

Обезумев, она лишь беспорядочно махала руками. И все горестно хваталась за голову, стонала и плакала.

Потом стала настойчиво тянуть меня за рукав, зовя пойти за ней.

Сомнений не оставалось — ей срочно требовалась наша помощь.

Мы ускорили шаг, и почти бегом она ввела нас в традиционную деревянную хижину на сваях, по-видимому, ее жилище. Она что-то не переставая говорила нам. Наверное, на диалекте этнического меньшинства в этом уголке мира.

Ее муж получил серьезное увечье, работая с сельскохозяйственными инструментами. У него на руке зияла резаная рана и обильно текла кровь. Он на глазах слабел. Требовалась самая срочная помощь. Нельзя было терять ни минуты.

Я сделала что смогла, перевязав его, и мы понесли старика ко врачу в соседний городок — Фердинанд взвалил его себе на плечи.

Ох и тяжкая же была эта дорога.

Вопреки всему раненый выжил и пришел в доброе здравие.

Желая выразить благодарность, пожилая женщина нежно гладила мои руки и руки Мадлен своими, узловатыми и шершавыми, но сколько же в них было тепла!

Ее взгляд светился такой признательностью!

И в этот самый миг что-то произошло.

Описать такое словами нелегко…

Как будто наши души — душа старой китаянки, которая назвала себя Шушань, и наши собственные — связала вдруг невидимая нить. Побежал ток. И мы, все трое, стали одним целым.

И ее дух мысленно обратился к нам…

Она «сказала» нам, что не стоит тревожиться о ребенке, о том, что мы не смогли его завести… что это просто вопрос будущего, как бы сказать, ибо, когда это наше воплощение завершится, мы с Мадлен сумеем обрести друг друга в последующих земных жизнях… и тогда, позже, познаем родительское счастье.

Этот крохотный миг длился целую вечность, мы оказались вне времени и пространства.

Странное явление так потрясло нас, что мы присели там, куда принесли нас ноги, — на берегу реки Ли.

Никто из нас не подумал прерывать воцарившееся молчание. В нем самом выражалось так много, куда больше, чем если бы мы отважились сказать хоть слово! Оно обволокло нас покровительственным коконом, сквозь который не проходило более ничего: ни плеска воды у наших ног, ни кряканья уток на другом берегу, ни певучего кваканья лягушек, ни отблесков пейзажа на набегавших маленьких волнах, ни мягких солнечных лучей, ласкавших наши босые ноги… Слова, ничего не значившие, вдруг стали не нужны.

Воспоминание о Шушань больше никогда не покидало меня. О ее хрупкой фигурке, согбенной под тяжестью лет, о ее пятнистых руках, изрезанных венами. О ее лице, нежном, печальном, серьезном и таком… просветленном.

И вот оно не отпускает меня всю мою жизнь.

Оно, это лицо, то появляется из водной глади, то сливается с ней, и глубокие морщины соединяются с рябью вод. Бесконечной добротой лучились ее черные глаза, которые старая женщина навсегда сделала и нашими глазами.

Всматриваясь туманным взором в течение изумрудных волн, мы ощутили, до чего мы, с нашим неведением и нашей западной духовной прямолинейностью, обособлены от этого знания, другим народам известного с начала времен.

За мельчайшие секунды этого взаимного обмена мы снова обрели детскую чистоту, умение ясно различать и ощущать основы бытия, ничуть не противопоставляя их реальности.

И было нам даровано умение восхищаться жизнью и понимать ее.

Мы уверовали в эту женщину. И доверились тому, что она сообщила нам не словами, а обменом чувств — таким же быстрым, как молния, на пределе нашего понимания.

Мы впустили это в себя. Мы сравнялись с теми, чей жизненный счетчик еще только отщелкал несколько лет, и поэтому они не сомневаются во всем, что видят, слышат, чувствуют… и раскрываются ближнему без всяких условий.

Иначе быть и не могло — нам оставалось только признать и впустить.

В конечном счете мы уже знали это.

Наши души — они, они постигли это… несомненность.

А теперь это знаете и вы, читающие это, и мы, перечитывающие. Впрочем, вы как будто знали об этом всегда.

Не слышно было никакого птичьего пения. Надо полагать, долгие беседы, которые мы с моей возлюбленной вели в безмолвии, лишили птиц дара речи!

Я