Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Господи, прости меня за то, что я собираюсь сделать.

Глава 3. Белла

Эхо его слов отдается в моей голове, словно похоронный звон: «Твой отец организовал наш брак до своей смерти».

Я смотрю на Маттео через массивный стол, ожидая объяснения, любого знака того, что это какая-то изощрённая шутка. Горизонт Манхэттена за его спиной расплывается, поскольку слёзы грозят пролиться, но я отказываюсь плакать. Не здесь. Не перед ним. Не в этом кабинете, который кричит о старых деньгах и насилии с его тёмным деревом и тонкими намёками на оружие, выставленное как искусство.

У меня скручивает живот. Менее сорока восьми часов назад я была в своей студии, смешивала краски для своей дипломной работы. Теперь я здесь, и мне говорят, что я должна выйти замуж за лучшего друга моего отца. Маттео ДеЛука. Кошмар нью-йоркского преступного мира.

— Это невозможно, — с трудом произношу я, гордясь тем, что мой голос не дрожит. — Мой отец никогда бы...

— Твой отец, — прерывает Маттео, его низкий голос нежный, но твёрдый, — знал в точности, что произойдёт, если он умрёт. Стервятники уже кружат, Изабелла. Без защиты тебя вынудят выйти замуж за кого-то гораздо худшего, чем я.

Истерический смех клокочет у меня в горле. В памяти мелькают воспоминания: Маттео на семейных ужинах, когда я была маленькой, его присутствие всегда делало комнату темнее, опаснее. То, как другие мужчины замолкали, когда он входил в помещение. Шёпот о том, что он сделал с последней семьёй, которая перешла ему дорогу.

— Хуже, чем Вы? — Слова выходят острыми, как разбитое стекло. — Вы лучший друг моего отца. Вы на шестнадцать лет старше меня. Вы... — Я обрываю себя, но мы оба знаем, что я собиралась сказать.

Вы убийца.

Мои пальцы подрагивают, ища кисть, утешение холста и цвета. Искусство всегда было моим побегом от мира: от насилия, борьбы за власть, постоянной скрытой угрозы. В своей студии я могла притворяться нормальной. Могла рисовать красоту вместо темноты.

Теперь даже это у меня отнимают.

Маттео встаёт со своего стула, и я борюсь с желанием отступить. Даже на каблуках он возвышается надо мной. Он обходит стол с грацией хищника, останавливаясь достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его дорогого одеколона, смешанный с нотами аромата виски. Сердце предательски колотится. Я всегда слишком сильно чувствовала его, даже когда не хотела этого. Даже когда рисовала, я иногда ловила себя на мысли о том, как он двигается, о том огне в его глазах, о...

Нет. Я резко обрываю мысль. Это безумие. Это неправильно.

— Я единственный, кто может сохранить тебе жизнь, — тихо говорит он. — Джонни Калабрезе уже заявил о притязаниях на твою руку. Ты знаешь, что он делает со своими жёнами, Изабелла?

Кровь отливает от моего лица. Все в этом мире знают о последней жене Джонни Калабрезе, которая «случайно» упала с лестницы. И о той, что была до неё, которая «трагически» приняла летальную дозу. Я видела его на семейных торжествах, то, как он смотрит на женщин, словно на игрушки, которые нужно сломать.

— Это безумие, — шепчу я, скорее себе, чем ему. — Я должна готовиться к дипломной выставке. Я должна выпускаться весной. Я должна...

— Ты должна быть жива, — прерывает Маттео, его голос становится жёстче. — Всё остальное второстепенно.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Кармин входит, не дожидаясь разрешения, и от его вкрадчивой улыбки моя кожа покрывается мурашками. Мой дядя всегда смотрел на меня расчётливо, выжидая своего шанса. Сейчас я вижу это предельно ясно: с мёртвым отцом и мной, выданной замуж, кто сможет возглавить семью Руссо, кроме него?

— А, хорошо. Должно быть, вы рассказываете ей об условиях.

— Вон, — рычит Маттео, и что-то в его тоне заставляет даже Кармина отступить.

— Конечно, конечно. Но помни, ответ нужен сегодня. Семья Калабрезе не будет ждать вечно. — Дверь за ним щёлкает, закрываясь.

Я хочу кричать. Я поняла, что всегда раздражала Кармина. Дочь-художница, которая должна была быть сыном. Которая должна была перенять семейный бизнес. Он может получить всё — территорию, власть, кровавые деньги. А я никогда ничего из этого не хотела. Я хотела галерею и перепачканные краской пальцы, нормальную жизнь, где мне не нужно бояться каждую тень.

Я обнимаю себя руками, внезапно мне становится холодно, несмотря на тепло в кабинете. Весь мой мир вновь рушится, и я никак не могу передохнуть. Маттео наблюдает за мной своими пронзительными глазами, которые всегда смотрели в самую душу и видели там слишком много. Даже когда я была моложе, так сильно стараясь избежать этого мира, я ощущала его взгляд.

Когда он смотрел на меня на приёмах и всегда, казалось, знал, где я и что делаю.

Раньше я думала, что он просто друг моего отца. Но были моменты, особенно в последние несколько лет, когда я ловила его, смотрящим на меня немного иначе. Как сейчас, со смесью вины и голода, и от этого у меня сжимается желудок.

— Когда? — Мне удаётся спросить сдавленным голосом.

— Через три дня, — отвечает Маттео. — После похорон. Нужно сделать всё быстро, чтобы обеспечить твою безопасность и сохранить контроль над территорией.

— Территория? — Мой голос повышается. — Это всё, что Вас волнует? Недвижимость и власть?

Что-то мелькает в его глазах — боль, возможно, или вина, — но это исчезает так быстро, что я могла себе это вообразить. Я годами изучала его выражения лица, хотя никогда бы в этом не призналась. Едва заметное напряжение вокруг его глаз, когда он сердится, едва уловимое смягчение рта, когда он доволен.

— Речь идёт о выполнении обещания твоему отцу, — поправляет он. — О том, чтобы защитить тебя.

— Вынуждая меня выйти за Вас замуж? — Слёзы, которые я сдерживала, наконец проливаются. — Отличная защита.

Маттео протягивает руку, его ладонь зависает возле моего лица, словно он хочет вытереть слёзы, но я отшатываюсь. Жест слишком интимный, слишком схожий с мечтами, которые я виновато отталкивала. Мечтами, где эти руки, способные на такую жестокость, касаются меня с удивительной нежностью. Мечтами, за которые я себя ненавижу.

Он опускает руку, и на мгновение я вижу, как что-то похожее на сожаление пересекает его черты.

— Выбор за тобой, Изабелла, — тихо говорит он. — Но знай вот что: если ты откажешься, я не смогу