Осколки вечности - Ульяна Мазур

— Простите, мадам, я…

— Сны не оправдание.

Она подходит ближе, останавливается напротив зеркала. Я затаиваю дыхание. Но иней исчезает.

Мгновенно. Как будто его и не было.

Мадам бросает взгляд на отражение, морщит лоб.

— Сотрите пыль с зеркала, — говорит она. — Оно не любит грязь.

Я киваю. Но в отражении, на секунду, вижу не себя.

Кого-то другого.

Мужчину — высокий силуэт, позади мадам, с той самой трещиной, как на фарфоровом лице Щелкунчика.

Мгновение — и он исчезает.

Танец идёт плохо. Ноги будто тяжелее, чем обычно. Каждый поворот отзывается звоном в ушах. И всё время я чувствую, что кто-то смотрит.

Из зеркал, из окон, из шкатулки в моей голове.

«До самой вечности…»

Шёпот возвращается. Не как звук, а как дыхание. И чем больше я пытаюсь не думать, тем громче он становится.

В зале пахнет воском и потом. Щелчки каблуков, шорох юбок, голоса, смех — всё сливается в один длинный, раздражающий шум. Мадам Ланте ходит между нами, как тень в черном шелке, взглядом вымеряет ошибки.

— Вирден, выше руки! Колено, девочки, колено! Летиция бы уже закончила комбинацию!

Имя Летиции звенит, как стекло, всякий раз, когда она его произносит. Я стараюсь не слушать. Танцую. Тело движется по памяти — па, поворот, дыхание. Но музыка словно тянет меня не туда. Каждый такт — будто шаг во сне.

Когда репетиция заканчивается, зал выдыхается. Девушки смеются, перекидываются шпильками. Кто-то обсуждает бал, кто-то — новую ученицу. Я молчу. Смотрю на пол — там, где тает снег, принесённый на подошвах, вода ложится узором.

Розой.

Дом тихий. Мачеха уехала к знакомым, слуги внизу. Я поднимаюсь по лестнице, в руках букет цветов, что бросали после выступления. Для матери. Дверь в её комнату приоткрыта, и я слышу — как она дышит. Ровно, но едва-едва.

— Мам, — зову тихо.

Ответа нет. Только слабый запах лаванды. Я сажусь рядом, беру её руку. Теплая, но бессильная. Кожа, как тонкая бумага.

— Тебе сегодня лучше? — Она улыбается. Почти невидимо.

— Ты танцевала?

— Да. Бал закончился. Говорят, я сбилась, но… никто не заметил.

— Я заметила бы, — отвечает она шепотом. — Ты всегда сбиваешься, когда рядом кто-то смотрит.

Я хмурюсь.

— Кто?

Она не отвечает сразу. Глаза блуждают по потолку, будто там спрятаны слова.

— Мы, Вирдены… когда-то заключили договор. Долгий. Старый.

— С кем?

— С Тенью, — тихо. — Ему не нравится, когда про него забывают.

Сердце бьётся быстрее.

— Мама, это просто сказка.

— Нет. — Её пальцы сжимают мои. — Он всегда возвращается.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка на комоде закрыта, но кажется, будто она дышит. Механизм внутри щёлкает едва слышно, как сердце. Я поворачиваюсь к стене, засыпаю — и вдруг чувствую холод.

Открываю глаза.

Щелкунчик стоит у кровати. Не лежит, не сидит –

стоит.

Тень падает от свечи, но я клянусь — она шевелится.

Я не могу пошевелиться. Словно что-то держит за плечи. Щелкунчик неподвижен. Но глаза… живые. Смотрят прямо в меня.

Я моргаю — и он исчезает.

Просыпаюсь от странного звука. Кап… кап… кап… Я поднимаю голову. Из потолка падают снежинки. Маленькие, холодные, настоящие. Они тают на простыне, превращаются в капли.

Я медленно поворачиваюсь к зеркалу. Оно запотело. А потом треск. Резкий, короткий, будто кто-то провёл ногтем по стеклу.

В центре зеркала тонкая трещина. Точно такая, как на лице Щелкунчика. От виска до подбородка.

Я подхожу ближе. Смотрю. И на секунду в отражении вижу не себя.

Щелкунчик. Живой. Стоит позади.

Щёлк. Треск. Темнота.

Я не дышу. Зеркало треснутое, в трещине свет. Мерцает, как лезвие под водой.

И в этом свете появляется он.

Не кукла. Не тень. Мужчина.

Он стоит за моей спиной — высокий, в старинном мундире цвета снега. Белая ткань чуть выгорела, пуговицы — потускневшее золото. Плечи прямые, как у военного, но в осанке странная мягкость. Как будто он давно устал быть живым.

Его глаза — ледяные. Не голубые, не серые, а цвет инея на окнах Раппенгарда. Холодные, но не мёртвые. В них ожидание.

Я делаю шаг ближе к зеркалу. Оно дышит. С каждой секундой отражение будто тянется ко мне — не движением, а присутствием.

Он не говорит. Но я чувствую, что он говорит

Без слов, без звука.

Как будто мысли становятся общими, границы — хрупкими, прозрачными.

Ты меня слышишь.

Фраза не произнесена, но я понимаю её. Как понимают холод, когда вдыхают воздух зимой. Я тянусь рукой. Пальцы касаются трещины. Она холодная, как лёд на реке. И от прикосновения в груди что-то откликается — знакомое, будто я уже был здесь.

Мгновение — и всё пропадает. Зеркало снова пустое. Только я и моё бледное отражение. Но кожа на ладони горит, будто я коснулась не стекла — его.

Я сжимаю руку. На пальцах крошечные блёстки инея. И где-то в глубине комнаты тихо щёлкает шкатулка.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Глава пятая. «Танец из инея»

«Любовь — это тоже договор. Просто никто не читает его до конца.»

Утро кажется прозрачным, как лёд. Всё вокруг будто выцветает — стены, свет, даже воздух. Я сижу на кровати, глядя на зеркало: трещина осталась. Тонкая, как порез. И каждый раз, когда я отвожу взгляд, мне кажется, что она растёт.

На комоде стоит шкатулка. Та же, чёрная, с выгравированными словами. Я не помню, чтобы вчера касалась её. Но крышка приоткрыта.

Я медленно подхожу, сердце бьётся неровно. Внутри нет Щелкунчика. Он исчез.

Вместо него — перчатка. Белая, из тонкого кружева, покрытая инеем. Настоящим. Я прикасаюсь и лёд не тает. Он просто дрожит, словно живой. На подкладке вышита надпись серебряными нитями:

Valsa Somniorum.

Вальс снов.

Я провожу пальцем по буквам — и чувствую холод, будто от дыхания. Мир вокруг дрожит, как отражение в воде. Я слышу музыку. Сначала тихо, потом — отчётливее.

Тот самый вальс.

Я закрываю глаза.

Я стою на льду. Река чёрная, как зеркало, над ней мягкий снег. Свет фонарей растворяется в мгле, но музыка заполняет всё пространство.

Он здесь. Белый мундир, высокий ворот, глаза цвета инея. И тот же взгляд — не властный, не холодный.

Просящий.

Я не знаю, почему не боюсь. Просто иду к нему. Он протягивает руку. На его пальцах та же перчатка, вторая из пары. Я касаюсь и под ладонью ледяная кожа, но не мёртвая. Пульс медленный, глубокий.

Мы начинаем танцевать. Музыка поднимается, будто из глубины реки. Каждый