Пять замерзших сердец - Лора Манель

class="p1">Я очень плохо спала. Прокручивала в голове события дня. Искала ошибку. Проблему с «кастингом». Что-то не сходилось. Я думала о соучениках по коллежу, о «болотном» деле. Слава богу, вчера наша фамилия по телевизору не прозвучала, но… Что, если это все-таки случится? Если расскажут о маме? Не представляю, как переживу это. Не знаю, сумею или нет. Хочу вернуться на двое суток назад. И чтобы все стало, как раньше.

Сегодня утром, за завтраком, аппетита не было совсем. Папа подбадривал меня, уговаривал поесть, пытался улыбаться, но я видела, что ему совсем плохо: глаза красные, лицо усталое, пустой взгляд… И проглотить он ничего не мог, как и я.

Папа сказал, что взял отгул, и мы немного поговорили, я в этом нуждалась. По сути, обменялись банальными фразами. «Это ошибка, они ее отпустят». Папа верит, что так все и будет. Он привел в пример дела, где обвиняемые оказывались невиновными, а правосудие давало задний ход, но не упомянул тех, кто сидит в тюрьме «без вины виноватым»… Потом папа добавил: «Ее задержали, а не арестовали». Он посмотрел на часы. Прошли сутки, а она все еще там.

– Думаешь, мама смогла уснуть? – спросила я. Наверное, вопрос прозвучал глупо. Да, мама, может, и не в тюрьме, но все-таки в камере, и мне трудно это вообразить.

– А с тобой все хорошо, папа? Держишься?

– Я в порядке.

Он совсем не умеет врать. Я спросила, как прошел допрос. Сначала он объяснил, что такое уголовная полиция, та самая, которая занимается расследованиями. Потом сказал: «Офицер уголовной полиции задавал мне вопросы о твоей матери, обо мне, о нас… О моем расписании. Больше ни о чем».

Ясно было, что ему не хочется откровенничать, и он напомнил, что мне пора выходить, иначе опоздаю. Как будто это имело значение…

В коллеже день оказался сложным. Все говорили об одном. О задержанной женщине и допросе ее мужа. Можно подумать, всю Ла-Рошель интересует это дело и люди собираются следить за его развитием, как за увлекательным сериалом. Хорошо хоть фамилий пока не знают, но надолго ли… Мне было трудно дышать. Я притворялась, что ничего не знаю, но внутри все болело. И собраться было невозможно.

Сразу после занятий я вернулась домой. Пустилась бы бегом, если бы не боялась сойти за сумасшедшую. Если бы могла, перенеслась бы на луну, сейчас же, немедленно. Чтобы исчезнуть с лица земли.

Марк

Я размышляю, сидя за кухонным столом. Кажется, только этим я теперь и занимаюсь: размышляю. Задаюсь вопросами. Ищу и не нахожу ответов.

Я отвез Флориана в школу. Предупредил учителя, что в ближайшие дни он может стать неуравновешенным. «В нашем доме сейчас непростая обстановка», – так я это сформулировал. Фраза обо всем и ни о чем: можно решить, что родители на грани разрыва, что за едой все ссорятся, кричат, один из супругов спит на диване… Хотя ничего подобного нет и в помине. Мать отсутствует, но не по собственной воле. Она спала не на диване, а в камере в комиссариате, что необычно. Я хочу, чтобы ни Флориан, ни его учитель, ни Анаис не узнали о любовнике жены. Сам я выяснил это вчера на допросе, и меня как током шибануло, а теперь только о том и думаю.

На вопрос «кто?» ответ уже есть: Жиль Лансье. На вопрос «почему?» ответа нет. Катрин всегда была любящей женой. Иногда даже слишком: ревнивая собственница, она могла разнервничаться, даже закатить истерику, особенно когда меня нет дома. «Если ты меня бросаешь» – так у нее это называется. Неужели Катрин считала, что я ею пренебрегаю? Мне всегда казалось, что я делаю для нее максимум возможного. Да, я много работаю, часто поздно возвращаюсь, иногда отсутствую по несколько дней, но это для того, чтобы обеспечить Катрин комфортную жизнь: красивый дом, роскошные отпуска, свободное время, которое она может тратить на себя… Свободное время… Возможно, слишком много свободного времени. Я все время вспоминаю фразу о тайном саде женщин, которую услышал на днях. У Катрин был такой сад. Не исключено, что большой. Зачем она мне это сказала? Знала, что ее рано или поздно арестуют? Что я однажды обнаружу ее тайный сад?

Я хотел бы отправиться в комиссариат и заняться поисками.

Допросить ее самостоятельно. «Катрин Дюпюи, прошу вас все мне объяснить». Чтобы я смог понять, как она встретила этого мужчину и что между ними произошло. Возможно, только секс? Или она была влюблена (кажется, полицейские сказали, что она очень болезненно отреагировала на их разрыв)? И – главное – если предположить, что она и правда убила жену этого человека, то по какой причине? Я задаю себе вопросы, как если бы мог поверить в подобное, но всем нутром противлюсь таким предположениям. Катрин не способна на убийство. Беатрис Лансье убил кто-то другой. И сделал все, чтобы вместо него обвинили Катрин.

Или же… А что, если это ее муж? Если Жиль Л. захотел избавиться от своей жены, чтобы было проще отнять у меня мою?

Как бы там ни было, я обязательно набью ему морду. Как и многим другим рогоносцам, мне станет легче, если сорву на нем злость… Хоть это и не в моем стиле и вряд ли что-то изменит. Мгновение спустя говорю себе: Катрин виновата не меньше любовника (подобные истории происходят по взаимному согласию между взрослыми людьми), спрос с них одинаковый… Стоит ли винить человека за то, что он нравится моей жене? Нет, если, конечно, он не сделал все возможное, чтобы сломить ее сопротивление… Потому-то я и хочу узнать как можно больше об истории, которая не идет у меня из головы. Есть другая причина заранее отказаться от выяснения отношений: Жиль Л. потерял жену… при ужасных обстоятельствах. Трудно забыть, что мерзавец спал с моей женой, но, если я начну тешить эго оскорбленного самца, это вряд ли что-то изменит.

Мысли, мысли, мысли… Никуда от них не деться, но я должен использовать второй день отгула, чтобы найти адвоката. Не просто адвоката – лучшего в городе.

Жозетта

Я позвонила Натали, чтобы рассказать о случившемся с ее сестрой. Оттягивала этот момент, сколько могла. Я бы все отдала, чтобы не пришлось говорить подобное ни ей, ни любому другому человеку. Мои дочери всегда были очень близки, и я побаивалась реакции Натали. Не знала, с чего начать. Как выговорить: «Твою сестру взяли под стражу, ее подозревают в убийстве…» Горло перехватило, боюсь, не сумею издать ни звука, но