Между нами лёд - Лиана Райт

— Это правда... к нему?

Я посмотрела на него.

— Если ты хочешь, чтобы я сейчас пересказала тебе что-то, чего сама ещё не знаю, то нет.

— Я не это имел в виду.

— А что?

Он смутился, что уже само по себе было ответом.

Странное дело: стоило назначению стать известным хотя бы на уровне нескольких лиц, как я начала видеть одно и то же выражение. Не любопытство в чистом виде. Не жалость. Что-то среднее между сочувствием и жадностью. Как если бы человек мысленно уже переставлял меня из мира обычных смертных чуть ближе к легенде — и ждал, сгорю я от этого или нет.

— Ничего, — сказал он наконец. — Просто... береги себя.

Это прозвучало так неловко, что я даже не стала язвить.

— Постараюсь.

Когда он ушел, я вновь посмотрела на карточку с формами обращения.

Милорд.

Господин архимаг.

Ваше превосходительство.

Ни одного слова, которое подошло бы живому телу. Только должность, функция, дистанция, высота. Я вдруг вспомнила вечерний шёпот в булочной и свою собственную мысль о том, как быстро город стирает человека под легендой.

Здесь, наверху, стирали иначе.

Чище. Дороже. Бумагой.

Я убрала бумаги в карман и взяла свою сумку.

Если бы не видела этого своими глазами, решила бы, что все вокруг сговорились подсунуть мне не работу, а аккуратно оформленную форму чужой неприкосновенности.

И почему-то именно в этот момент мне впервые по-настоящему захотелось посмотреть ему в лицо.

Не из интереса.

Из упрямства.

***

Собираться оказалось проще, чем я думала, и тяжелее, чем хотелось бы.

Моя квартира была маленькой, тёплой и настолько скромной, что в ней нечему было производить впечатление.

Узкая кровать у стены. Комод с заедающим верхним ящиком. У окна — стол, заваленный записями, флаконами и двумя книгами, которые я обещала себе дочитать уже третий месяц подряд. На подоконнике та самая герань, о которой я зачем-то вспомнила в кабинете главы больницы. В кухонном углу — чайник, баночка с сушеной мятой и чашка с тонкой трещиной у ручки, которую всё никак не получалось выбросить.

Я закрыла за собой дверь и несколько секунд просто стояла посреди комнаты.

Не потому что была особенно сентиментальна. Просто человеку нужно время, чтобы посмотреть на привычные вещи, когда он понимает, что сейчас начнёт складывать их в сумку не для поездки, а для изменения всей жизни.

Дождь всё-таки пошёл.

В стекло мягко стучало, за окном серел чужой кирпич, где-то внизу прокатил экипаж, и этот звук почему-то показался таким домашним, что у меня свело горло.

— Не устраивай сцену, — сказала я себе вслух.

Это помогло ровно настолько, насколько помогают все подобные фразы.

Я открыла шкаф.

Платья. Нижние рубашки. Два тёплых домашних жакета. Тёмное пальто. Пара ночных сорочек. Ничего лишнего, ничего особенно красивого, ничего такого, что могло бы показаться неуместным в чужом доме.

Я складывала вещи аккуратно, почти машинально, и с каждым новым движением ощущение нереальности становилось меньше. Это я умела. Дай телу задачу — и оно рано или поздно вытащит за собой остальное.

На столе лежала расческа, рядом — стопка писем от дальней родственницы, с которой я виделась раз в год и отвечала ей реже, чем следовало бы. Я не взяла ни одного. Только подумала, что теперь у меня появится прекрасное оправдание затянуть с ответом еще на месяц.

Смешно.

Человеку сообщают, что его отправляют жить в дом архимага, а он думает о герани и письмах.

Я сняла с полки маленькую жестяную коробку с булавками и иглами, потом так же машинально взяла флакон с любимым мыльным раствором — не из необходимости, а потому что у каждого человека есть свои дурацкие мелочи, которые принято называть привычкой.

Моя привычка пахла розмарином и чистым бельём.

Когда в дверь постучали, я уже застегивала дорожную сумку.

На пороге стояла соседка снизу, пожилая вдова с лицом, вечно недовольным всем, кроме чужих болезней. Их она, кажется, уважала как род занятий.

— Мне сказали, вы съезжаете? — спросила она без приветствия.

— Временно.

— Надолго?

— Не знаю.

Она оглядела сумку, комнату, меня и, конечно, мгновенно поняла, что спрашивать дальше не стоит. Не из деликатности — просто почувствовала, что ответа не получит.

— Цветок я полью, — сказала она вместо этого и кивнула на подоконник.

Я моргнула.

— Спасибо.

— И если письма будут, заберу.

— Спасибо, — повторила я уже тише.

Она фыркнула, как будто благодарность её оскорбляла, и ушла.

Я закрыла дверь и на секунду прислонилась к ней спиной.

Вот так, значит.

Никакой большой жизни, которую у меня вырвали бы с мясом, у меня и правда не было.

Ни мужа, ни детей, ни любовника, ни шумной родни, которая бы вцепилась в рукав и потребовала объяснений. Только работа, тишина, несколько вещей, к которым я привыкла, и маленькая квартирка, где меня никто не трогал без нужды.

Но, возможно, именно поэтому потеря ритма ощущалась особенно остро.

Когда у тебя мало своего, каждое “мало” весит больше.

Я взяла сумку, оглядела комнату еще раз и погасила свет.

На лестнице пахло мокрой шерстью, углём и чьим-то ужином.

До экипажа оставалось двадцать минут.

За мной прислали закрытый экипаж без герба.

Это почему-то раздражало особенно.

Не потому что я ожидала увидеть королевскую печать на дверце или парадную упряжь. Просто отсутствие герба всегда значит одно и то же: у тех, кто сидит внутри, достаточно власти, чтобы не нуждаться в обозначениях. Или достаточно причин не привлекать внимания. И то и другое редко сулит человеку покой.

Кучер в темном плаще почти не смотрел на меня. Принял сумку, открыл дверцу, дождался, пока я сяду, и так же молча захлопнул её за мной. Внутри пахло мокрой кожей, дорогим сукном и едва уловимо — озоном. Я устроилась на сиденье, положив ладонь на сумку, и только тогда поняла, как сильно устала.

Город за окном плыл полосами света.

Сначала привычный: лавки, мастерские, свет фонарей, редкие прохожие под зонтами, стук колёс по мокрой мостовой.

Потом тише, чище, просторнее. Дома становились выше, окна — шире, ограды — тяжелее. Исчезали вывески, исчезал уличный шум, редели экипажи. Здесь уже не нужно было кричать о богатстве — оно было в расстоянии между домами, в темноте садов за коваными решетками, в том, как мало лишнего позволял себе каждый фасад.

Старый дорогой район.

Тот