Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

Каждый предмет, каждая линия, такие родные, выстраданные, любимые сейчас кажутся чужими. Как будто я попала в музей собственной жизни, где на все можно смотреть, но ничего нельзя трогать.

Я останавливаюсь в дверном проеме гостиной. Мой взгляд неизбежно притягивается к стене с фотографиями. Вот оно, наше счастье, развешанное в рамках.

Вот мы на свадьбе, молодые, сияющие, его рука крепко обнимает мою талию, а в глазах бесконечная вера в наше “навсегда”. Глядя на эту фотографию, я снова чувствую шелк своего платья, запах его парфюма, восторг и легкий страх от осознания шага, который мы только что сделали.

Рядом фотография Анюты лет пяти, с бантами-крылышками. Она сидит у него на плечах и заливается счастливым смехом. Он смотрит на нее снизу вверх, и на его лице такая нежность, такая гордость, что у меня снова перехватывает дыхание. А вот и Максим, лет семи, с торжествующе поднятым своим первым серьезным рисунком. Мы все втроем смотрим на него, восхищенные, и я помню, как меня тогда распирало от гордости за него, за нас, за нашу крепкую, дружную семью.

И вот она, самая свежая фотография прошлогоднего отпуска на море. Мы все вместе, загорелые, счастливые. Я обнимаю Дениса, а он прижимает к себе Аню. Мы все улыбаемся в объектив.

Ложь. Все это была сплошная, выверенная, красивая ложь. В тот самый момент, когда был сделан этот кадр, у него уже была она. Уже была другая жизнь. Он уже ждал другого ребенка, а я ни о чем не подозревала. И сейчас глядя на это фото я чувствую себя так, словно меня окунули в грязь.

Оля

Горло сжимает настолько тугой, болезненный спазм, что я не могу сдержать тихий стон. Я закрываю глаза, но слезы не приходят. Их нет. Внутри все выжжено дотла, а может, я просто не позволяю себе эту слабость.

Я делаю шаг и оглушительную тишину разрывает знакомый рингтон. Я вздрагиваю, сердце на секунду замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Мой телефон вибрирует на кухонном столе. Я медленно, словно во сне, возвращаюсь туда и поднимаю его. На экране светится имя: “Анюта”.

Я смотрю на эти буквы и чувствую, как по телу разливается ледяной ужас. Как? Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу? Как найду слова, чтобы объяснить, что тот идеальный мир, в котором она жила, тот папа, которого она обожала, все это было иллюзией? Что ее отец — лжец и предатель? Я не могу. Я не хочу. Я готова сама исчезнуть, лишь бы не видеть боли в ее глазах.

Палец сам нажимает на кнопку ответа. Я подношу трубку к уху.

— Алло? — мой голос звучит хрипло и чуждо.

— Мам, привет! — звонко и беззаботно выкрикивает она еще ничего не подозревая. — Ты как?

Я откашливаюсь, пытаюсь взять себя в руки, сделать голос ровным, обычным.

— Я в порядке, — получается неестественно и глухо. — А ты где? Уже довольно поздно.

— Я как раз звоню, чтобы сказать, что сегодня не приеду. Останусь у Кати, у нее проект по дизайну горит, будем доделывать вместе. Ты не против?

— Нет… Конечно, нет. Оставайся, — говорю я и думаю о том, что это хоть и небольшая, но отсрочка. Возможность подобрать слова. Собраться с силами, чтобы уже уверенно взглянуть в ее глаза и сказать ей, что нашей семьи больше нет.

— Мам, — ее голос теряет беззаботность, в нем проскальзывает настороженность. — Ты точно в порядке? Голос какой-то… странный. Устала?

“Твой папа предал нас, у него ребенок от моей лучшей подруги. От той самой тети Иры, которая сидела с тобой, когда ты была помладше”.

Эти слова жгут мне язык. Я сжимаю телефон так, что кажется, стекло вот-вот треснет.

— Я в полном порядке, Анют, — выдавливаю я, заставляя уголки губ приподняться в подобие улыбки, будто она может это увидеть. — Просто… Нам нужно будет завтра поговорить, когда ты вернешься. Серьезно поговорить.

Слышу, как она замирает на другом конце провода.

— О чем? — ее голос становится тише. — Что-то случилось? Что-то важное? Ты заболела?

Я закрываю глаза. Готова ли я? Нет. Не сейчас. Не по телефону. О таком не сообщают через бездушную трубку. Как бы тяжело ни было, но я должна поговорить с детьми, глядя им в глаза, а не трусливо по телефону.

— Я бы сказала… неизбежное, Ань. Но… давай пока оставим этот разговор. Хорошо?

На фоне слышу голос ее подруги Кати:

— Ань, иди скорее, смотри, какой прикол!

— Ну… хорошо. Если что-то случится, обязательно звони, — нехотя соглашается она. — Ладно, мам, я тогда побежала! Целую!

— Целую, родная…

Она бросает трубку. В ушах снова воцаряется тишина, теперь еще более гнетущая. Я медленно опускаю телефон на стол. Звонок дочери будто вернул меня в реальность, в эту квартиру.

Я поворачиваюсь и снова смотрю на стену с фотографиями. На наши улыбки. На его лицо. Мне становится физически плохо. Я подхожу, и мои пальцы находят ту самую свадебную фотографию. Снимаю ее со стены. Смотрю на наши счастливые, наивные лица еще несколько секунд, а потом, не в силах выносить этот взгляд, открываю дверцу нижнего шкафа и выбрасываю ее в мусорное ведро.

Фото, воспоминания, все наши годы совместной жизни, все летит в мусор.

Ночь тянется мучительно долго, каждая минута как час. Я ложусь в постель, но сон не приходит. Мысли крутятся, как бешеные мухи, ударяясь о стенки черепа. Максим, мой дорогой сын, сегодня на ночной подработке. Он устроился на склад, чтобы подзаработать и стать самостоятельнее. Я всегда гордилась его поступком. Сейчас же я просто благодарна, что его нет дома. Что мне не нужно притворяться, собирать себя по кусочкам ради него.

Я лежу в темноте и чувствую, как в груди, на месте сердца, появляется огромная, зияющая дыра.

Я думаю о том, что по всем законам жанра я должна сейчас рыдать, биться в истерике, чувствовать отчаяние и ужас перед будущим. Но нет. Ничего этого нет. Полная, абсолютная опустошенность.

Как будто у меня просто вырвали сердце и выбросили в окно, а на его месте осталась лишь черная холодная бездна, из которой доносится тихий свист ветра. И этот свист — единственное, что говорит мне, что я