Ищу жену. Срочно! - Харли Напьер

Лёха, решив, что дело в шляпе, открывает свой чемоданчик. Щелчок замка и, Вика вздрагивает, вновь похныкивать начинает. Тихо так… как котенок мяучит.

Он достаёт фонендоскоп, вешает на шею, и её глаза становятся ещё больше.

— Это просто, Вика, — говорит Лёха, улыбаясь. — Послушаю, как твоё сердечко бьётся. Надо только маечку чуть поднять.

Вика хнычет громче, отступает назад, прижимаясь ко мне. Лёха, не замечая её страха, увлеченно и быстро роется в чемоданчике и достает упаковку шприцов, откладывает в сторону и ищет опять что-то.

Хныканье переходит в громкий плач, на невероятно громких нотах. Она вырывает руку из моей и прячется за меня, вцепившись в штанину.

— Лёх, чёрт, убери это! — шиплю я, чувствуя, как сердце сжимается. — Она боится, не видишь?

— Да я ж… — Лёха растерянно смотрит на шприцы, потом на Вику. — Я салфетки искал! Без спирта!

Я опускаюсь на колени, пытаюсь обнять Вику, но она отстраняется, ревёт, шмыгая носом, прижимая Потапыча к лицу.

Млин, Сема… Халя! Черт вас подери!

Что они с ней сделали, что она так боится?

— Викусь, всё, всё, никто тебя не тронет, — шепчу я, гладя её по голове. — Дядя Миша рядом. Не плачь, моя хорошая.

Она смотрит на меня сквозь слёзы, всё ещё всхлипывая, но чмокает конфетой, которую так и не выпустила. Лёха, чувствуя вину, убирает шприц в чемоданчик и бормочет:

— Миш, она худая, бледная, надо бы её нормально осмотреть. Но как?

Я качаю головой, чувствуя, как Вика доверчиво прижимается ко мне, всё ещё дрожа. "Надо время," — думаю я. Но… какое время? Какие дети? Мне на работу через четыре дня! Эта мелкая боится всего. Как Маугли! И от этого мне еще больше хочется размазать Сему по стене! Что произошло пока меня не было? Или меня за нос водили?

Глава 7 Михаил

Вика голосит, как сирена на пожаре, и я стою, как дурак, не зная, куда бежать.

Чо делать-то?!

Она прижимает Потапыча к груди, мотает головой так, что хвостик летает, и вжимается в угол кухни, не подпуская никого.

Даже мне, чёрт возьми, не даётся, отталкивает мои руки, когда пытаюсь её обнять.

Её глаза полны слёз, хрустальных, как в кино, и каждый всхлип режет меня, как нож по-живому. Я чувствую, как ком в горле встаёт, злость на родственничков кипит внутри, а жалость к этой крохе душит.

Как она боится, бедная, после всего, что они с ней сделали! А я ни черта не знаю, что они сделали с ребенком! Пытали что ли?

Лёха, с его дурацким чемоданчиком, стоит рядом, растерянный, как первокурсник на вызове, и только бормочет:

— Миш, ну давай, успокой её как-нибудь.

— Как "как-нибудь"? — огрызаюсь я, голос срывается от беспомощности. — Ты врач, ты и давай!

Вика ревёт ещё громче, слёзы катятся по щекам, и я вижу, как она дрожит, прижимая медведя к лицу.

Жалко её до слёз, такая маленькая, а уже столько страха натерпелась. И нас жалко, двух взрослых мужиков, которые стоят, как идиоты, и не могут справиться с трёхлетним ребёнком. Я пытаюсь подойти ближе:

— Викусь, всё, всё, успокойся, моя хорошая. Никто тебя не тронет.

Но она мотает головой, прячется за стулом, как будто я враг. Сердце сжимается, ну почему она мне не доверяет? Я ж стараюсь, чёрт возьми! Лёха, видя мою панику, вмешивается:

— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — предлагает он, потянувшись к чемоданчику. — Укол, и она угомонится.

— Ты с ума сошёл? — рычу я, хватая его за руку. — Укол? Ей, ребёнку? Она и так от твоих шприцов в истерике! Нет, даже не думай!

— А что делать, Миш? — вспыхивает Лёха, красные глаза от недосыпа сверкают. Вампир, ей богу! — Она ревёт, будто мы ее расчленяем, а мы стоим, как два болвана! Ты ж не знаешь, как с детьми! Давай позвоним кому-нибудь, кто умеет!?

— Кому? — шиплю я, чувствуя, как потею от нервов. — У меня таких нет на примете!

Вика всё это время ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, и я на грани: сердце колотится, руки трясутся.

Что делать с плачущими детьми?

Это не пожар тушить, не людей вытаскивать из завалов, тут я полный ноль! Жалко нас всех: Вику, которая боится всего на свете, и нас, двух здоровых лбов, которые не могут с ней справиться.

И тут — звонок в дверь.

Чёрт, доставка!

Я ж заказывал игруху для приставки ещё в командировке. Телефон на столе тоже разрывается, кто-то звонит, но я не могу оставить Вику.

Она ревёт, вцепившись в Потапыча, а я мечусь, как зверь в клетке.

Дверь, телефон, Вика — что делать?

Звонок в дверь прекращается, и я с досадой думаю: "Ну всё, уплыла моя посылка, теперь ищи её по пунктам выдачи!" Ладно, плевать на игру, надо Вику успокоить.

— Викусь, ну давай, попей водички, — пытаюсь я, протягивая стакан, но она отмахивается, чуть не опрокидывая его, и плачет ещё обиженнее, слёзы хрусталём катятся по щекам. Лёха, тоже на нервах, бормочет:

— Миш, она же как Маугли, боится всего. Может, позвонить кому, кто с детьми умеет? Женщину какую-нибудь позовем?

Я фыркаю, потому что единственная женщина, кому я мог бы позвонить, это моя бывшая, Ленка, которая всю кровь мне попила. С детьми она ладит так же, как я с готовкой каши — то есть никак. Она всегда говорила что животные лучше детей. Собаку беспризорную накормит, а чужие дети ее раздражают.

— Кому звонить, Лёх? — огрызаюсь я. — У меня таких на примете нет!

Вика всё голосит, и я чувствую, как шизею от беспомощности. Сердце колотится, в голове бардак.

Лёха, пытаясь помочь, предлагает:

— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — повторяет он. — Без укола, таблетку или сироп.

— Нет! — рявкаю я, злость накатывает. — Ты её и так напугал своими инструментами! Дай ей время, не дави!

— Время? — вспыхивает Лёха. — Она в истерике, Миш! Мы не можем так оставить! Может есть какой-то телефон доверия или помощи отцам-одиночкам? Должен же быть?!

Вика ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, нервы на пределе.

И тут опять звонок в дверь: резкий и настойчивый.

— Да что ж такое! — начинаю психовать, чувствуя, как нервы лопаются.

Кто там ещё? Встаю, бросая взгляд на Вику, которая всё ещё ревёт, и на Лёху, который разводит руками.

— Сейчас. Сейчас я им позвоню…

Так позвоню, что не поздоровится!

Глава 8 Михаил

— Лёх, сделай хоть