Яд Версаля - Эрика Грин

Герцог стоял, опустив руки. Казалось, каждое слово Эжена било наотмашь.

— Эжен, я…

— Что ты? Посадишь меня в тюрьму, эту, как ее, куда дворян сажают? В Бастилию?! — Эжен зло усмехнулся.

— Дворян сажают в замок Иф, — тихо буркнул герцог Орлеанский. — Не собираюсь я тебя никуда сажать. Хоть ты и ведешь себя, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь.

— А я не собираюсь с тобой политесы разводить и ножкой шаркать за содеянное тобой! — каждое слово Эжена было наполнено гневом, как переспелый плод соком. — Ты лишил меня дорогих мне людей ради очередной интрижки!

— Это не интрижка! — зло выкрикнул герцог. И уже тише добавил, — Я любил Арлетт… До сих пор люблю. Знаю, что без взаимности, но сердцу не прикажешь. Не поверишь, порой запираюсь в своем кабинете один, достаю из ящика письменного стола тот самый медальон с ее портретом и рассматриваю… Часами… Не ты один умеешь любить. Да, может, у меня это получилось бестолково, где-то подло… Но разве ты можешь сказать, что ты сам праведник передо мной?

Эжен устало прикрыл глаза, которые заломило от нестерпимой тоски так, что хотелось волком завыть. Почему, ну почему все происходит так нелепо?! Почему рвутся нити, которые, казалось, будут самими прочными и останутся такими навсегда?

Он слегка хлопнул по плечу оцепеневшего в раздумьях Филиппа и медленно побрел в направлении своей кареты.

Поль, завидя приближающегося хозяина, облегченно выдохнул и взялся за вожжи.

Глава 49. Этель. Ветер перемен

Шли годы. Моему сыну Рене, радости всей моей жизни, только что исполнилось уже пять лет. Мой муж, как и обещал, все это время не особенно докучал нам своим обществом и в вопросах воспитания полностью полагался на меня. Однако мне были даны четкие инструкции, которые я должна была выполнять беспрекословно.

«Рене — мой наследник, сын графа, — наставлял меня супруг, — поэтому он должен получить надлежащее воспитание и образование. Я предпочитаю, чтобы он воспитывался как английский джентльмен, потому что рассчитываю, что он укоренится в Англии. Поэтому он должен прекрасно знать культуру и традиции этой страны, а также вести принятый здесь образ жизни».

Он нанял для Рене гувернера и лучших педагогов, которые пытались моего озорного и шустрого мальчишку вышколить так, чтобы он ничем не отличался от сыновей лордов. Я не возражала (да и как я могла бы!), потому что хорошее образование и достойные манеры — это бесценный вклад в прекрасное будущее моего ребенка. Но в моей душе все сопротивлялось при мысли, что мы останемся здесь навсегда. Англия прекрасна, но моя тоска по Франции с каждым годом росла все сильнее.

Я пела сыну на ночь французские колыбельные, рассказывала ему о лавандовых полях Прованса, о доме его деда под Тулузой. Мой сынок в совершенстве владел английским, к тому же еще и самостоятельно изъявил желание изучать итальянский, но всегда с большим удовольствием говорил на родном языке. Каждый раз просил меня еще и еще рассказать о том, как я в детстве жила в монастыре, о своем умершем французском деде и о своих дядях Анри и Шарле, которых я и сама не видела уже много лет.

Жюстин писала мне, что парижский дом их был продан за долги, и она с ребятами перебралась в старое имение под Тулузой. Нельзя сказать, чтобы они жили богато, как прежде, но хватало на размеренную сельскую жизнь. Вместе с сыновьями-подростками она возделывала небольшой виноградник, из которого делали вино для продажи на ярмарках.

— Мама, а на ярмарках дети катаются на каруселях? — спрашивал меня Рене, который мало что видел, кроме учебы и строгого гувернера.

— Да, сынок, катаются. А еще они едят бублики и конфеты, — вспоминала я свои счастливые детские годы, проведенные в провинции.

— А на лошадках катаются? — в глазах моего ребенка горел неподдельный интерес.

Он очень сильно полюбил лошадей. Настолько сильно, что граф решил: пора его приучать к верховой езде. Мой мальчик, мое белокурое чудо, буквально расцветал, когда видел этих красивых животных. Когда я в первый раз увидела его в седле, в элегантном детском костюме и жокейской шапочке, грациозно сидящего в седле, слезы брызнули у меня из глаз. Наставник крепко держал за коня за поводья, а мой мальчуган, улыбаясь во весь рот, радостно кричал: «Мама, смотри, как я умею! Я молодец?»

С тех пор, как только Рене научился ходить, с каждым годом я обнаруживала все больше его сходства с Эженом. Те же светлые, чуть волнистые на концах локоны, те же светло-серые глаза, те же милые ямочки на щечках. Да и характер у него напоминал отцовский, такой же озорной, любознательный и веселый мальчик, только менее вспыльчивый: все-таки строгое английское воспитание давало свои плоды. Если он был чем-то недоволен, то просто сощуривал глаза и сжимал пухлые губы в жесткую полоску.

Его очевидное сходство с настоящим отцом, конечно, не укрылось от графа. И хотя он сам был инициатором появления его на свет подобным способом, его это явно не радовало. Он относился к Рене как к необходимому атрибуту в его жизни, но мальчик никогда не видел от графа проявлений отцовской любви.

— Мама, а почему папа все время на меня сердится?

Признаюсь, прямой вопрос сына заставил меня растеряться. Ведь, по сути, он был прав, но не могла же я объяснить все ребенку начистоту.

— Сынок, папа не сердится на тебя, что ты! Просто он очень занят на работе или плохо себя чувствует, — я не смогла выдумать что-то лучше, но такое объяснение должно было успокоить малыша.

— Это потому, что он уже старенький, да? У сына тети Дороти папа не такой старый, а у Джефри Гловера — такой же молодой, как ты. Почему так?

Мой сын смотрел на меня большими чистыми глазами, я даже слегка покраснела от необходимости изворачиваться.

— René, mon cher, папы бывают разные, молодые и не очень.

— Вот бы мой папа был молодым! — мечтательно произнес Рене. — Он бы со мной на лошадках покатался, купил бы мне конфет и бубликов на ярмарке. А еще мы с ним поплыли бы по Темзе на лодке!

«Да, с твоим настоящим папой, сынок, у тебя было бы достаточно приключений!» — при этой мысли я улыбнулась, и воспоминания об Эжене вновь опалили меня, словно мы расстались только вчера. Словно и не было этих лет, полных щемящей тоски по