Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини

в вибрацию, и всё вокруг будто начинает жить собственной жизнью. Платформа — живая. Её металлические кости стонут. Трубы дрожат. Свет, исходящий от узла, становится нестерпимо ярким. В воздухе пахнет озоном и чем-то ещё — как перед грозой, только страшнее. Ближе. Как перед концом.

Потом слышится взрыв.

Он не громкий. Нет. Это не боевой удар, не не динамит и не бомба. Он тяжёлый, как выдох после боли.

Как последний зов, когда уже нет слов, только свет и разлетающаяся тьма. Мы слышим, как трескается стекло, как по потолку бегут волны.

Пол под ногами вздымается на доли секунды, будто сам воздух отталкивает нас от центра.

Изнутри вырывается волна — не только света, но и жара, будто ядро самой планеты сотрясается.

Пыль поднимается стеной, смешиваясь с пламенем и искрами, которые сыплются с металлических перекрытий. Стеклянные панели разлетаются осколками, сверкающими в воздухе, как лезвия. И тут же тают, расплавляясь в невесомом жаре.

Оглушающий щелчок, затем хриплый рев, как будто сама платформа стонет. Я хватаюсь за уши. Голова разрывается от звука. Свет прорезает глаза, как иглы.

Каэль заслоняет меня всем телом, его дыхание сбивается, он шепчет что-то, но я не слышу. Тэрин с другой стороны накрывает нас барьером из своего костюма, и всё вокруг будто сжимается в один миг. Один гулкий момент между жизнью и смертью.

Платформа дрожит. Словно не хочет умирать. Она пульсирует — последний раз. Последний вдох.

И потом — всепоглощающая тишина.

Мы выходим, отряхиваясь от пыли, словно три мумии, покрытые физическим воплощением жизни.

Платформа рушится на глазах. Не сразу — словно не верит, что умерла. Кабели свиваются, гаснут огни. Дроны, ещё летящие в небе, резко теряют ориентацию и падают вниз, будто изломанные куклы.

Новые иные — внизу, неподвижны. Замерли. Некоторые падают на колени, потеряв команду.

Мои ладони опираются в обугленный металл, и он ещё горячий.

Сквозь тонкую ткань я чувствую, как дрожит земля, как будто сердце самой планеты всё ещё отбивает последние удары этого кошмара.

Я не слышу звуков. Только пульс в висках и боль в горле. Оно саднит от крика, но я не помню, когда закричала. Не помню, как выдохнула его имя — с отчаянием, с ненавистью, с мольбой, будто одно слово могло остановить гибель.

Но не остановило.

Слёзы текут сами. Горячие. С солёной безысходностью. Я не могу их остановить. Не хочу. Потому что это единственное, что теперь кажется живым. Всё остальное — как в дыму. Как после кошмара, который слишком реален, чтобы быть сном.

Димитрий ушел, покинул наш мир и меня.

Он — моё прошлое, моя боль и вина.

Я прижимаю ладони к лицу, как будто могу спрятаться от этого мира, который он спас. Мир, который слишком долго умирал — в крови, в ненависти, в страхе, а теперь он дышит свободно, потому что Димитрий выбрал не выжить, а спасти человечество.

И где-то внутри — вместе с ужасом, горечью и пеплом — просыпается тёплое, тихое чувство. Это не радость. И не облегчение. Это... покой.

Мир больше не стонет от боли, небо не дрожит, платформа молчит. В этой тишине точно способно родиться что-то новое.

Каэль кладёт руку мне на плечо. Его прикосновение — не как раньше, оно не пытается защитить, а разделяет мою боль и память о Димитрии.

С другой стороны — Тэрин. Он ничего не говорит, но его тень падает на меня, как будто он — крепость, уцелевшая в буре.

И я понимаю, что мы выжили. Мир выжил, о даже если я не знаю, каким он теперь станет — я знаю, с чего он начался.

Со свободы, вырванной ценой жизни.

И я шепчу — больше себе, чем остальному миру:

— Я запомню. Навсегда.

Глава 58

Когда огонь гаснет и на землю опускается долгожданная, болезненная тишина, я стою в пепельной тени рухнувшего узла, прижимая руки к груди, будто это поможет удержать сердце на месте.

Все вокруг будто замедляется — шаги, голоса, даже дыхание.

Мы победили, но нет ни одного человека или иного, кто бы чувствовал себя триумфатором.

Пепел ложится на плечи, как прощение и приговор одновременно.

Я прохожу мимо обломков, через скопление людей и заражённых иных, кто теперь, как и мы, не отделяет себя от других. У всех на лицах усталость, горечь, осознание: чтобы выжить — пришлось отдать больше, чем мы думали возможным.

И тут я вижу Даниру.

Она стоит в стороне, у стены уцелевшего здания. Измождённая, с потухшими глазами, как будто сама уже давно перестала верить в то, что этот день наступит, но рядом с ней — двое детей.

Хрупкие, в одежде на несколько размеров больше, держатся за её юбку, вжимаются в неё, будто весь мир всё ещё может рассыпаться.

Я не сразу её узнаю. Волосы потускнели, лицо осунулось. Но она всё так же держится прямо. Гордо. Молча.

— Ты ведь… — вырывается у меня почти шёпотом.

Да. Это она. Та, с кого всё началось. Та, кто — из страха, глупости или желания выжить — выдала меня коменданту. Когда всё было иначе. Когда я ещё была человеком вечность назад.

В груди что-то холодеет и сжимается.

На какой-то миг я хочу отвернуться. Уйти. Или сказать всё, что копилось. Все слова, которые не сказала тогда, когда меня сдали. Когда я думала, что умираю. Когда в меня вживили новую суть.

Но я смотрю на детей. Их щёки чуть округлились. В глазах — тень, но уже не голод. Они не вконец измождены. Видно, что кто-то о них позаботился. Видно, что Данира сражалась — по-своему.

Она смотрит на меня, но не просит прощения и не оправдывается.

Просто стоит — как человек, которому больно и который всё ещё защищает тех, кто у него остался.

Я чувствую, как в груди шевелится старое воспоминание, которое когда-то причиняло мне боль, как открытая рана. Но теперь… теперь оно просто есть, как обычный рубец.

Я делаю шаг ближе. Смотрю ей в глаза.

— Всё хорошо, — говорю тихо, не для толпы, только для неё. — Уже всё хорошо.

Она выдыхает. Неуверенно кивает и впервые я вижу, как её губы едва заметно дрожат.

Я не чувствую ненависти. Даже не гнева. Только… лёгкую, усталую грусть. Это было давно. В той жизни, где я боялась холода, где сердце билось только за выживание.

Сейчас — оно бьётся за всех.

И я иду дальше, сквозь пепел, сквозь свет