Папа для мамонтенка - Аня Истомина

– закатывает она глаза. – Ты старался. Плюс, с тобой было не стыдно выйти в люди: высокий, видный, при звании. А у меня уже возраст подходит к тому моменту, когда женщине обязательно нужно быть замужем.

Опираюсь на локти и устало прижимаюсь лбом к кулакам.

– Такая глупость… – шепчу себе под нос.

Будто она хотела себе не мужика, а ручную зверушку, типа шпица, которого можно наряжать, чтобы показать подружкам.

– И, чтобы мне сделать больно, ты решилась поцарапать мою машину, переспать с моим братом, а когда это не принесло результатов – развалить мой брак? – растерянно развожу руками. – Если бы твою энергию направить в мирное русло, Алин, было бы куда больше пользы. Может, тебя на исправительные работы направить? – вздыхаю.

– Ты обещал, что отпустишь меня, – испуганно ахает она.

– Можно было бы попробовать должность соцработника, – усмехаюсь, задумчиво глядя в потолок. – Ты могла бы помогать пожилым людям или инвалидам, ухаживать за ними. Как тебе такой вариант?

– Тимур, прекрати, – бледнеет Алина, явно не ожидавшая от меня такой подставы.

Я и сам не ожидал, что эта идея придет мне на ум, но она мне почему-то нравится все больше. Когда Алина хотела отомстить, она не подумала ни о ком, кроме себя.

– А что ты так переживаешь? Подумаешь, всего несколько часов в неделю потрудиться на благо общества? Ты устроила заговор против работников полиции. Это, минимум, административка. А при желании можно и срок впаять. Придется выбирать, – хмуро смотрю на Алину и достаю бланк протокола.

– Тимур, ты серьёзно? – косится она на протокол, все еще не веря.

– Серьёзно, – усмехаюсь, заполняя бланк. – Потому что иногда нужно переделывать не кого-то, а себя. Начинать всегда нужно с себя.

Дело я, конечно, не открою, но пусть протокол полежит у меня на всякий пожарный, для острастки. Да и исправительные общественные работы назначает только суд, но я уточню у генерала, может, он сможет договориться со знакомыми из центра занятости и придумать что-то. Уверен, Николай Егорович не откажет ради такого дела. Или волонтеров каких-нибудь подключим. Им всегда нужны руки.

А потом я отпускаю Алину на все четыре стороны, предварительно все же вызвав ей такси, потому что я не мудак, который отправит женщину в позднее время одну, а сам уезжаю в цветочный и возвращаюсь обратно на работу еще с двумя кактусами.

– Любимова не уходила? – уточняю у сторожа.

– На месте, – кивает он.

Заглянув к Любе в кабинет, не нахожу ее там. Скорее всего, уже ушла на отдых.

Аккуратно пристраиваю кактусы на подоконник и фотографирую композицию. Теперь на окне стоит большой кактус, тот, который я подарил первым и который Люба окрестила моим именем, а рядом с ним поменьше, это Люба. И между ними еще поменьше, пушистый, с маленьким розовым цветочком. Это Катюля. Я не знаю, как доказать Любе, что она мне нужна по-настоящему. Только любить ее вместе с ее дурацкой паранойей. Больше никак, наверное.

– Что ты тут делаешь? – раздается из коридора сердитый голос Любы. – Я думала, ты повез свою Алину домой…

Оборачиваюсь, глядя на нее серьезно. А она бросает взгляд на окно и растерянно замирает. Помолчав, переминается с ноги на ногу и срывается с места, бросаясь в мои объятия.

60. Мальчик

– Папа, – показывает на меня пальчиком Катюля и оборачивается к Любе. – Мама... Папа, – снова оборачивается ко мне и опять отворачивается к Любимке, – мама.

Мы сидим вместе в кабинете.

Катя играет у меня на руках, а я подписываю ответы на запросы. Любимка тут же ставит печати. Теперь у нас гораздо меньше времени на работу, но мы всячески стараемся справляться, как обычно действуя в команде.

Я так и не уговорил Любу уйти с Катей в декрет, поэтому мы её берём с собой на работу. С дежурств нас сняли – Любу, потому что у нее маленький ребенок, а я изначально не был обязан, потому что начальник и ходил лишь потому, что было не в напряг, а ребят разгрузить хотелось. Но сейчас все изменилось, чтобы была возможность вечера проводить вместе с семьей, дома.

Катя уже наша официально. В садик она пока еще не ходит, нам жалко её отдавать так рано. Мы решили, что общение со сверстниками Катюле, конечно же, пойдёт на пользу, но чуть позже, годика в три. А этот год нам просто нужно привыкнуть жить по-новому и перекантоваться. К счастью, нас выручает генерал, да и в принципе ребята. Наш мамонтёнок путешествует по кабинетам, и мужики спокойно относятся к этому, привечая нашу “дочь полка” у себя в гостях и исподтишка подкармливая конфетами.

– А это кто? – спрашивает Любимка, хитро прищурившись и тыкая пальцем Катю подмышку.

– Катя, – чётко проговаривает Катюля, уворачиваясь от щекотки.

– Правильно, – усмехается Люба и показывает на кактусы. – А это что?

– Каюсь, – отзывается Катюля.

Отрываю взгляд от бумаг, бросаю взгляд на кактусы, а после задумчиво смотрю в окно.

– Надо бы с Катей погулять, пока погода хорошая, – вздыхаю, глядя на голубое небо и заснеженные деревья.

Закончив с документами, одеваемся и выходим на улицу. Я достаю из машины коляску и усаживаю в нее Катюлю. Взявшись с Любашей за руки, неторопливо прогуливаемся по улице до ближайшей детской площадки.

Сидя на корточках, леплю из снега маленькие снежки, а Катя с энтузиазмом их давит ботинками.

– Ась! – топает ногой, расплющивая снежок в блин, и радостно взвизгивает.

– Вот это Катя молодец! – улыбаясь, ставлю перед ней еще один снежный комок. – Давай другой ножкой.

– Ва! – топает Катюля снова и радостно хлопает в ладоши, а затем обнимает меня за шею.

Замечаю, что Люба нас фотографирует.

– Иди к нам, жена, – командую и тяну руку. Люба закусывает губу, улыбаясь и подходит, не опуская телефон. – Ты что, снимаешь, что ли?

Она смеется, а я тяну ее за руку.

– Давай-ка садись, все вместе сфотографируемся, – предлагаю, любуясь розовым румянцем на щеках жены.

Люба настроивает камеру, а я сажаю Катюлю к себе на колени. Она тут же льнет к моему плечу, делая загадочный взгляд. Люба делает