Белоснежка для босса - Алёна Амурская

— Я подавлюсь, — ворчливо замечаю я, чувствуя, как от нервов сводит желудок.

— Запей водой, — парирует он с ледяным спокойствием. — Я жду.

Некоторое время мы буравим друг друга взглядами, причем в его черных глазах стоит прямо-таки железобетонная стена намерения накормить меня во что бы то ни стало.

Понимая, что спорить с этим человеком бесполезно, я сгребаю вилку, заталкиваю в себя еще несколько кусков салата, запиваю водой и с шумом кладу приборы на стол.

— Доволен?

Батянин удовлетворенно кивает и наконец подается вперед, опираясь локтями о стеклянную столешницу.

— Помнишь, перед самым Новым годом, когда мы танцевали у елки, я вскользь упомянул своего сводного брата? — начинает он негромко. — Того, кто подарил мне этот шрам.

— Помню, — всё внутри начинает подрагивать от четкого понимания, к чему ведет этот разговор. — Ты сказал, что он ненавидел тебя с детства.

— Да, — роняет Батянин. — Он и есть тот самый Герман.

Я судорожно сглатываю. Одно дело догадываться, складывать пазлы в голове, и совсем другое — слышать это прямо, без утайки.

— Он сын любовницы моего отца, — продолжает Батянин, глядя куда-то сквозь меня, в свое прошлое. — Пока я рос законным наследником в нормальном доме, Герман рос в тени. Мой отец обеспечивал его мать, но никогда не признавал Германа официально. Его мать была красивой, но совершенно чокнутой на фоне амбиций ревнивой бабой. Она с пеленок вливала в него яд. Внушала, что всё, что есть у меня, по праву должно принадлежать ему. Что я украл его жизнь. Герман вырос с этой патологической, черной завистью, которая сожрала его изнутри и превратила в психопата.

Батянин делает паузу. Желваки на его скулах напрягаются, и я инстинктивно тянусь вперед, чтобы накрыть его руку своей.

Он переплетает наши пальцы, словно черпая в этом жесте поддержку.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, отец подарил мне машину, — его голос становится глуше и напряженнее. — И в мой день рождения Герман решил, что пришло время забрать свое. Но такие трусы, как он, редко пачкают руки сами. В нашем доме работала экономка, а у нее была дочь Розалина. Глуповатая тщеславная фантазерка, таскавшаяся за мной по пятам...

— Он использовал её? — догадываюсь я, чувствуя, как леденеют пальцы.

— Виртуозно. Задурил голову и убедил подложить в мою новую машину маленький сюрприз в красивой коробке. Дурочка искренне верила, что там просто подарок.

— Взрывчатка, — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от его лица. Перед глазами так и вспыхивает картина: смеющаяся девчонка, новая машина, праздник... настоящая прелюдия кошмарного контраста.

— Да. В тот день за руль сел отец, а на пассажирском была моя мать, — жестко припечатывает Батянин. — Я как раз направлялся к машине, когда сработал детонатор.

Я непроизвольно прикрываю рот ладонью, не успев подавить всхлип ужаса.

— Отец погиб на месте, — чеканит он, глядя мне в глаза своим тяжелым, словно выжженным взглядом. — Маму парализовало на двадцать лет. А меня отбросило взрывной волной. Кусок искореженного металла распорол мне лицо. Вот и вся история моего шрама, который так пугает женщин.

— Господи, Андрей... - я перегибаюсь через стол и крепко сжимаю его запястье. — И эта Розалина... она мать Яны и Дианы?

Он коротко кивает.

— После больницы Розалина вдруг решила меня... утешить. Контроль слетел... я был сломлен и совершил ошибку. А когда узнал о ее причастности ко взрыву, то вышвырнул вон. Я понятия не имел, что она беременна... Но Герман узнал об этом первым, как и о тайном завещании отца.

— Каком завещании? — моргаю я.

— Перед смертью отец втайне от нас составил завещание о том, что контрольный пакет всей корпорации должен перейти только моему прямому наследнику мужского пола. Видимо, надеялся таким образом защитить мои интересы от своего потомства на стороне. Но Герман узнал об этом намного раньше меня и выстроил больной извращенный план. — Батянин останавливается у окна спиной ко мне и некоторое время смотрит туда, прежде чем продолжить. — Когда Розалина родила двойню и погибла в подстроенной Германом аварии, он выкрал Яну и вырастил ее как приемную дочь под своим контролем. Знаешь, зачем?

— Зачем ему девочка, если по завещанию нужен мальчик? — я хмурюсь, пытаясь уловить логику.

— У Германа есть единоутробный брат Глеб. Жирный, потный ублюдок с садистскими наклонностями. Мрачко планировал дождаться, когда Яна вырастет, и подложить ее под Глеба.

Меня тошнит. Внутренности сводит физическим спазмом.

— Он хотел заставить её... родить от него? — слова царапают горло.

— Да. Родить мальчика, который стал бы законным наследником «Сэвэн». И тогда Герман, как опекун, забрал бы у меня всё. Сначала жизнь, а потом корпорацию. На законных правах.

Меня тошнит. Буквально, физически мутит от осознания того, в каком аду жила моя бедная Яна, сбежавшая ко мне в коммуналку два года назад. Вот от чего она пряталась под мужской одеждой! Вот почему ее трясло!

— Твари... - выдыхаю я, не сдерживая злости. — Какие же они больные твари!

Батянин оборачивается, и в его глазах мелькает мрачное удовлетворение моей реакцией.

— Мы уже сломали его игру, Лиза. Еще зимой, на свадьбе Волчарина. Яна и я разыграли спектакль в переговорной. Мы знали, что нас подслушают шпионы Германа. Я тогда специально, громко и четко заявил Яне, что тайное завещание отца — пустышка. Что я давно вывел активы, переписал устав и юридически уничтожил любую возможность забрать корпорацию через наследника. Это была игра, которая на самом деле являлась чистой правдой. Просто я сделал это, чтобы Герман потерял к Яне интерес как к ключу от сейфа и перестал на нее охотиться. Она и так от него натерпелась.

Я хмурюсь, пытаясь сложить логическую цепочку в своей не привыкшей к таким многоходовочкам голове.

— Подожди, Андрей, — я смотрю на него снизу вверх. — Если он узнал об этом еще зимой, на свадьбе... почему он сорвался с катушек только сейчас? Зачем ему меня преследовать? Почему он взбесился именно сейчас?

Батянин мрачнеет так, что, кажется, в кабинете меркнет свет. Он тяжело садится обратно в кресло и смотрит на меня взглядом человека, который объявляет о начале войны.

— Потому что Герман — параноик и контрол-фрик, — объясняет он холодно. — Он никому не верит на слово, тем более мне. Да и подслушанный разговор для него — не доказательство, а скорее мотив действовать. Так что все эти месяцы, с самой зимы, Мрачко тратил миллионы. Нанимал лучших теневых юристов, аудиторов, хакеров и пытался найти лазейки в новых уставах «Сэвэн», чтобы оспорить переоформление моих активов. Верил, что я блефую. А к тебе он подбирался просто по