Если бы не моя малышка - Кейт Голден

— Верно. Лайонел болтливый.

Я зарываюсь лицом в простыни и стону от раздражения. Катастрофа.

— Да это не так уж важно. Группа помолчит, публика не узнает.

— Это изменит динамику. Все будут думать, что я получила дуэт только потому, что мы флиртуем. Если это станет известно, меня никогда не будут воспринимать всерьёз на следующем туре.

Брови Инди поднимаются. — Ты бы повторила это?

Я раньше особо не задумывалась. Но не могу отрицать, как сильно мне нравится жизнь в туре. Даже никогда не пустующая передняя гостиная стала уютной. Я завела отличных друзей, увидела больше мира, чем за все мои двадцать четыре года вместе, и пела день и ночь. — Возможно, да.

Я тереблю торчащую нитку на пододеяльнике, пока не появляется любопытство.

— Что это было за напряжение? Про Брэда, Тома и Джен?

— Брэд Энгельман давит на Холлорана, чтобы он подписал ещё один альбом. Его последний контракт закончился с Kingfisher, а старт этого тура означал конец его эксклюзивности.

— И что? Разве Том не имеет рычагов влияния?

— Думаю, Брэд Энгельман всегда имеет рычаги. Старый «кит» практически управляет музыкальной индустрией. Если Холлоран не подпишет контракт скоро, не уверена, что они когда-либо выпустят с ним новый альбом. Это как целовать кольцо.

— Гадко.

Инди пожимает плечами. — Немного, да, но Брэд — нормальный. Просто так устроен бизнес. Джен на кону. Она менеджер Холлорана. Её задача — убедиться, что он продолжает создавать музыку для нужных людей. И это её зарплата.

— И его, — добавляю я.

— Да, но ты же знаешь Холлорана. Кажется ли, что ему важны деньги?

Я качаю головой, гадая, куда подевалось моё дорогое платье. Наверняка где-то в куче.

— Ты и Молли были правы. Он ненавидит всё это, — признаюсь я. — Ненавидит славу. Ненавидит прессу. Думаю, он предпочёл бы творить дома, в Керри.

Инди наклоняет голову, задумчиво. — Но всё равно делает. Записывается в ЛА и Нэшвилле. Песни для тысяч людей каждый вечер. Подкасты, утренние шоу, арт-видео. Сотрудничает со звёздами вроде Кары.

Имя вызывает во мне неприятную морскую болезнь.

— В конце концов, — говорит Инди, — он делает своё дело. Зарабатывает отличные деньги и делится музыкой с миром. Если бы ненавидел так сильно, бросил бы. Но не бросает.

— Справедливо, — признаю я. Она права: люди могут говорить что угодно, но делают в основном то, что всегда собирались. В этом странный покой. Сердце хочет того, чего хочет, а Том хочет продолжать делиться музыкой. — Я просто хочу, чтобы он был счастлив.

Инди приподнимает бровь. — Я думала, вы просто трахаетесь.

— Так и есть. Но мы и друзья. Сегодня он водил меня на шоу. И на ужин.

— И вы развлекались сегодня утром. Я вижу по синякам под глазами.

Вина пробирает спину. — На самом деле мы просто ходили в парк. Лежали в траве. И… разговаривали.

Инди трет виски. — Ох, боже.

* * *

— Она гений.

Я закрываю «Десять негритят», корешок потрёпан, страницы давно потеряли новизну, — всё ещё в лёгком оцепенении. Послеобеденное солнце отражается от озера Мичиган за окном люкса Холлоранa и заливает его тело и наши спутанные простыни лужами света. Он откладывает блокнот и ручку — рядом с наспех написанными строчками я различаю набросок дерева в лугу. На ветвях свисают круглые плоды.

— Не зря же её прозвали королевой детектива, — говорит он.

Я потягиваюсь в уюте его постели, мои пальцы ног у его бёдер. Мы лежим так уже несколько часов, и я могла бы провести в этой позе ещё сотню.

— Мне просто нравится, как все ниточки сходятся, — отвечаю я. — Ничего не остаётся на волю случая или судьбы.

— Как по-клементиновски.

— И что это значит?

— Понимаю, почему тебе они нравятся, вот и всё, — Холлоран поднимает гитару, лежавшую у изголовья. Всё утро он перебирал новые и старые аккорды. — Моя методичная любовница, — напевает он.

Мой смешок звучит по комнате. — Не слишком-то мелодично, знаешь ли.

— По-моему, звучит как блаженство, — говорит он.

Я пытаюсь пнуть его по бедру, но запутываюсь в лишней ткани его спортивных штанов с эмблемой «Trinity». Хотя они мне велики, я привыкла носить их в автобусе в ленивые дни между остановками вроде этой. Мы с Томом были удивлены, как приятно оказалось, что наш роман больше не нужно скрывать. Всем вокруг, похоже, всё равно. Друзья за нас рады — кто бы мог подумать.

— Если уж ты собрался писать обо мне песню, — протягиваю я, — разве она не должна быть про мои глаза? — Я хлопаю ресницами, как героиня мультфильма. — Ирландские музыканты ведь обожают карие глаза.

— С чего ты взяла? У тебя, значит, целая толпа ирландских поклонников, о которых я не знаю?

— Из песни Brown Eyed Girl Вана Моррисона, конечно. И в песне U2 он ведь тоже поёт, что встретил девушку с карими глазами?

Я напеваю нужную строчку, и Том подхватывает следующие аккорды. Жилы на его предплечьях двигаются под кожей — и у меня буквально отвисает челюсть.

— Разве любовь не самое сладкое, — мягко поёт он.

Атмосфера в маленькой комнате расширяется и становится легче, когда он начинает следующий куплет. Акустическая мелодия в чистом виде и ангельский голос Тома открывают новую грань в сравнении с восьмидесятыми и перкуссионным ритмом оригинала. Его слова чисты и сладки, как мёд, на фоне глухого гула автобуса. Взгляд в его глазах пронизывает — тёмный лес, залитый солнечным светом.

Я присоединяюсь к нему, позволяя своему голосу слиться с его. Простая мелодия закручивается в моих лёгких. Его голос обладает эфирным богатством, которое усиливается интимностью момента. Только мы, он обнажён, за исключением трусов, я в его штанах и большой футболке. Каждый изгиб его запястья, сгиб пальцев, впадина ключицы, волоски на груди.

Его улыбка согревает, когда он перестаёт перебирать струны. — Когда ты поёшь мне своим голосом… — Том кладёт руку на грудь и запрокидывает голову, а я подавляю смешок. — Ты сияешь, когда выступаешь, Клем. Как будто это часть тебя, которую нельзя больше скрывать. Погружение в музыку пробуждает в тебе романтика. Невероятно красиво.

То, как Том идеализирует песню и музыку, когда речь идёт обо мне, в сравнении с тем, как он говорит о своей карьере… они почти как два разных вида искусства. Я не спрашивала его о встрече с Брэдом Энгельманом на днях — это вопрос подруги, а я таковой не являюсь — но он грыз меня несколько дней, и сейчас кажется хорошим моментом поднять тему. — Ты так и не рассказал, как прошла