Жена Альфы - Клара Моррис

— Здесь переночуешь. Утром подумаем, что делать дальше. Правила простые: не высовывайся, не шуми, не пытайся уйти, не сообщив мне. И… — он обернулся, и в его глазах снова вспыхнули те самые опасные искорки, — продолжай говорить загадками. Забавляешь.

Он погасил свет, оставив только тусклый ночник у верстака, и улёгся на разваленное кресло-мешок в другом углу гаражa. Через пару минут его дыхание стало ровным и глубоким. Притворялся или спал — я не знала.

Я сидела на жёсткой койке, обняв колени, и смотрела в полутьму на его силуэт. Страх сменился странной, настороженной ясностью. Он был другим. Совсем другим. И в этой разнице таилась надежда — и ужасная опасность.

Я только что язвила ему. И он… принял это. Более того, ему, кажется, понравилось.

А это означало, что правила игры, под которые я гнулась всю жизнь, только что изменились. И играть в них предстояло с тем, кто эти правила ещё только пишет.

Глава 6. Тень

Сон не был сном. Это было возвращение.

Я не засыпала — меня затянуло обратно, в ту спальню. Не в лесной дом, а в её мраморную, холодную версию в резиденции. Воздух был густым от его запаха — не молодого, дикого, а концентрированного, тяжёлого, властного. Запах Альфы в состоянии крайнего раздражения.

Он стоял у окна, спиной ко мне, силуэт чёрный на фоне ночного города.

— Довольно, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был тихим, но в нём вибрировала сталь. — Довольно этих… фарсов. Пророчество требует наследника.

Я сидела на краю кровати, сжавшись, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я знала, что будет. Это уже происходило. Не раз.

— Виктор, я не могу… ты знаешь…

— Я знаю, что ты не можешь! — он резко повернулся. Его лицо в полутьме было маской холодной ярости. Не крика. Именно ярости, вымороженной до абсолютного нуля. — Я знаю, что твоё тело — насмешка над природой. Над моим родом. Но есть долг. И он будет исполнен.

Он подошёл. Не быстро. Не как насильник. Как хирург, идущий делать болезненную, необходимую операцию. Его руки схватили мои плечи — не для ласки, для фиксации. Его вес придавил меня к матрасу. Дыхание, пахнущее дорогим виски и горечью, обожгло шею.

Моё тело ответило не желанием, а паникой. Сердце рвалось из груди, в глазах потемнело, каждый мускул скрутило судорогой слабости. Я не дышала. Не могла. Я умирала под ним, и он это чувствовал.

— Дыши, чёрт возьми! — прошипел он сквозь зубы, но в его голосе прорвалось нечто, похожее на… отвращение? К себе? Ко мне? К этой ситуации? — Дыши!

Он оттолкнулся, вскочил с кровати, как будто коснулся раскалённого железа. Стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Я лежала, не в силах пошевелиться, ловя ртом воздух, который не шёл в лёгкие.

— Бесполезно, — выдохнул он слово, которое висело между нами все эти годы. Приговор. — Совершенно бесполезно.

Он не посмотрел на меня больше ни разу. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я осталась одна в огромной, тихой комнате, чувствуя, как стынет на коже пот страха и унижения. Не из-за того, что он чуть не сделал. Из-за того, что я не смогла. Даже для этого.

* * *

— Эй, оракул! Просыпайся, а то закричишь на весь район!

Голос врезался в сознание, как нож в масло. Я вздрогнула и открыла глаза. Не мраморный потолок. Ржавые балки гаража. И он — молодой, живой, весь в поту, стоящий над моей койкой с насмешливой ухмылкой.

Я села, отшатнувшись. Сердце всё ещё бешено колотилось, тело было влажным от холодного пота. Реальность накладывалась на кошмар, создавая какофонию.

— Что ты там такое увидела? — спросил он, скрестив руки на груди. На нём была только спортивная майка, штаны, мышцы плеч и спины играли под кожей от недавней нагрузки. Он только что тренировался. Тренировался. В своём логове. Пока я барахталась в воспоминаниях о том, как его будущая версия пыталась преодолеть мою никчёмность силой. — Кричала, как резаная. «Не могу». «Довольно». — Он передразнил мои сдавленные всхлипы из сна с убийственной точностью. — Кто тебя, такую бесполезную, так достал?

Его слова, такие жестокие и такие невежественные, обожгли сильнее пощёчины. Он не знал. Он понятия не имел, о чём этот кошмар. И его насмешка была… чистой. Без той гложущей горечи, которая была в его будущем «бесполезно».

Я впилась в него взглядом, ещё не до конца придя в себя, ещё полная отголосков унижения.

— Ты, — выдохнула я хрипло.

Его брови взлетели вверх. Ухмылка не исчезла, но в глазах промелькнуло любопытство.

— Я? И что же я там делал, этот кошмарный я? Заставлял тебя формулы экономические считать?

— Примерно, — огрызнулась я, отворачиваясь и пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Слабость, страх, стыд — всё это кипело во мне, и единственным выходом стала та же язвительность, что спасла меня вчера. — Только формулы были очень… физиологическими. И у меня постоянно не сходилась балансовая ведомость. Ты, как я поняла, был очень недоволен аудитом.

Он замер на секунду, переваривая. Потом громко, от души рассмеялся. Звук заполнил гараж, смывая последние клочья моего кошмара.

— Боги, да ты просто клад! — воскликнул он, вытирая ладонью лоб. — Кошмары про аудит! Это гениально. Значит, я в них — злой налоговый инспектор?

«Нет, — подумала я, глядя на его смеющееся лицо. — Ты в них — моя тюрьма. И мой палач. И причина, по которой я ненавижу себя». Но вслух я сказала:

— Самый злой. С молотом и наковальней. Готов был переплавить меня на металлолом за недоимки.

— Жестоко, — он покачал головой, но в его глазах всё ещё танцевал весёлый огонёк. — Ладно, налоговый инспектор Витя прощает тебе все недоимки. Завтрак, хочешь? Я сгонял в ларек, пока ты тут с балансами воевала.

Он указал на запылённый стол, где стояли две банки с кофе и лежали завёрнутые в бумагу булочки. Простой, грубый завтрак. Ничего общего с изысканным молчаливым завтраком в резиденции.

Я молча поднялась, всё ещё чувствуя дрожь в ногах, и подошла к столу. Взяла банку. Кофе был горьким и обжигающе горячим. Как правда.

Он наблюдал за мной, опёршись о верстак. Его насмешливость куда-то испарилась, сменившись той же изучающей сосредоточенностью.

— Слушай, а серьёзно, — начал он. — Тебя кто-то обидел. Сильно. И это не про аудит. По глазам видно.

Я вздрогнула, не ожидая такой проницательности.

— У всех есть прошлое. У кого-то оно просто более… аудиторское.

Он фыркнул, но не стал настаивать.