Старсайд - Алекс Астер

А значит, я должна пережить Отбор. Должна стать одной из Пятидесяти. Ради этого я вытерплю что угодно. Даже затравленный взгляд Стеллана, которым он провожает меня, когда я спрыгиваю с платформы.

Я не могу сейчас иметь дело с его разочарованием. Не теперь. Поэтому я использую всеобщее возбуждение и ликование как прикрытие, чтобы ускользнуть.

Дороги кишат королевскими гвардейцами. Их присутствие здесь не в новинку, учитывая, как близко мы находимся к их тренировочным лагерям. И всё же, при взгляде на них меня неизменно захлестывает ярость.

Четыре года назад, в самый разгар страшной засухи, я завернула за угол с ведром воды, которое три часа тащила от одного из немногих уцелевших колодцев, и наткнулась на гвардейца; он подпирал стену, одурманенный хемдрейком. Он мазнул взглядом по моему сухому, покрытому коркой пыли лицу, по моим побелевшим от напряжения костяшкам и сказал: «А ну-ка, давай помогу».

— Нет, я…

Я попыталась развернуться, но он рванулся вперед, вырвал ведро у меня из рук и принялся выливать воду — капля за каплей, прямо перед моим лицом, на разбитую булыжную мостовую. Всё это время он улыбался, и мой искаженный ужасом лик отражался в его поцарапанных серебряных доспехах.

Он швырнул пустое ведро на землю и прошел мимо.

С тех пор я научилась выбирать дороги получше. Эта обычно пустует.

Но группа, с которой я сталкиваюсь сейчас, преграждает мне путь, и мои кости сковывает напряжение. В животе вспыхивает ярость.

Однако, завидев пепельную дугу у меня на лбу, они отступают. Должно быть, им приказали не трогать королевских претендентов на Квестрал.

— Удачи, — бросает один из них голосом, полным скрытой насмешки. Я слышу еще что-то — шепоток о том, скольких претендентов Рейкер прикончит в первый же час, — но я поспешно ухожу прежде, чем успеваю разобрать остальное.

Задыхаясь от раскаленного воздуха, с саднящим от жажды горлом, я лавирую между рядами караванов и повозками, притащившимися из далеких деревень. Я не останавливаюсь, пока не достигаю знакомого участка светло-коричневой земли у подножия холма, к которому прихожу почти ежедневно, и начинаю подниматься по выветренным каменным ступеням.

Паника всё еще разливается в груди; мое тело словно не понимает, что опасность миновала. Сердце сбивается с ритма. Я спотыкаюсь, но вовремя прихожу в себя, ослепленная вспышками воспоминаний о резне: скрежет металла, обмякшие тела, кровь, окрашивающая землю в багровый, и кожа, сползающая с костей в языках пламени. Я стискиваю зубы, загоняя эти образы в темные углы сознания и стараясь не подвернуть лодыжку. Я выжила во всем этом кошмаре не для того, чтобы меня прикончили полуразрушенные ступеньки.

Чтобы отвлечься, я принимаюсь вытаскивать шпильки и прятать их в карманы. В кузнице волосы мне мешают, поэтому я всегда разделяю их прямым пробором, заплетаю по бокам две косы, которые на затылке переходят в одну большую. Обычно она свободно свисает вдоль позвоночника, но сегодня я продела её в зазор между косами, словно нитку в игольное ушко, оборачивая снова и снова, пока не заколола всё на затылке. Теперь я распускаю её, чувствуя, как уходит напряжение, когда коса снова ложится на спину.

Когда я наконец добираюсь до руин на вершине холма, осознание того, что я только что совершила, обрушивается на меня всей своей тяжестью. Колени подкашиваются, и я оседаю на то, что осталось от белого мраморного пола; я тяжело дышу, руки дрожат. Только когда дыхание приходит в норму, я всем телом прижимаюсь к камню, а затем переворачиваюсь на спину и щурюсь на штормовое серое небо сквозь обломки потолка, разбросанные вокруг. Пульс заглушает все остальные чувства, он бьется так громко, будто заявляет:

«Я жива».

Я сделала это. Не верится, что у меня получилось.

Я преодолела первый этап. Я… иду на Отбор.

Я сажусь. Ветер со свистом гуляет между колоннами руин, заставляя покалывать пепельную дугу на моем лбу.

Это место слишком разрушено, чтобы понять, чем оно было раньше, но храм — самое логичное объяснение. Если не считать Великих Домов, единственные постройки из столь ценных материалов возводились лишь в честь богов.

Я нашла это место несколько лет назад, когда собирала всякий хлам. Поначалу мне хотелось во что бы то ни стало стереть его в порошок — просто назло им. Но когда камень оказался слишком твердым, чтобы на нем осталась хотя бы зазубрина, я попыталась его обобрать. Всё мало-мальски ценное вынесли давным-давно… но за массивным валуном мелькнуло яркое пятно. Край чего-то, похожего на картину.

Сама мысль об искусстве в мире руин… казалась нелепой. Но это напомнило мне, как много лет назад мы с сестрой находили полевые цветы — редкий росток среди пустоши. Искра надежды в темном месте.

Поэтому я возвращалась сюда каждый день в течение нескольких недель, сдвигая камень, преграждавший доступ к цвету, буквально по дюймам, пока, наконец, он не поддался, открыв моему взору пейзаж.

Я мгновенно узнала зазубренный горизонт, образованный горной цепью, похожей на зазубренный клинок. Я видела его не раз.

Здесь.

Я вытянула шею, заглядывая за стену, и увидела те же очертания. Это… была древняя картина с тем же самым видом. Но с тем же успехом на ней могло быть изображено совершенно другое место.

Потому что, если на этом рисунке всё пестрело зеленью и синевой — лесами, реками и долинами, тронутыми цветением…

То теперь я взираю на бесконечную грязь и пепел.

— Почему на той стороне осталась вся магия? — спросила я маму, когда мне было восемь лет, пока она расчесывала мне волосы (это был наш ежевечерний ритуал).

— У нас есть своя собственная магия, — ответила она, осторожно распутывая колтун.

— Правда? — спросила я, во все глаза глядя на неё через зеркало.

Она кивнула:

— У нас есть магия теплых носков, карточных игр у очага по вечерам, магия смеха и любви.

Я нахмурилась

— Это не магия. — Я бы гораздо больше хотела иметь дракона или волшебный меч из историй, которые она рассказывала перед сном. Тех самых, что ей когда-то рассказывала её мать.

— Это единственная магия, которая имеет значение, — сказала она.

Тогда я ей не поверила. Верю сейчас, когда уже слишком поздно.

С кряхтением я поднимаюсь на ноги, сапоги скользят по обломкам. Я прохожу вглубь руин, затем пролезаю между двумя обрушившимися стенами и запускаю руку глубоко в щель, пока мои пальцы не касаются ткани.

Я осторожно вытаскиваю свой покрытый пылью рюкзак.

У меня ушли годы на то, чтобы накопить достаточно денег, вырученных за сбор утиля, на эту