Сгорая от любви - Рокиа

образуя темный ручеек, пачкающий землю. Я заставляю себя держать глаза открытыми и не рухнуть на землю, умоляя о пощаде. На правой руке нет ни единого живого места, кожа горит так сильно, словно готова отслоиться от тела.

Придворная дама переносит трость к другой руке и заносит её в воздух; я покорно опускаю голову, готовясь принять новую череду разрывающих ударов.

— Ваше Высочество. — Тон Ингрид, прежде надменный и торжествующий, мгновенно становится покорным и тихим. Она опускает взгляд. — Что привело вас сюда?

Я приподнимаю лицо со слезами на глазах: Эдоардо в сопровождении личной охраны пристально смотрит на мою покрытую кровью руку и сжимает челюсти. На нем серая толстовка, волосы и лоб мокрые от пота.

Он переводит ледяной взгляд на Ингрид:

— Мне теперь нужно ваше разрешение, Дама? — Хладнокровно чеканит он каждое слово.

Позади меня дворцовые девушки и гвардия Ингрид застывают в глубоком, низком поклоне, не смея разогнуться.

— Мой Король, как могли бы вы просить разрешения на перемещение по собственному дворцу? Я лишь показывала прислуге, что происходит, когда нарушаются правила. Это личные вещи предательницы Анджелины Йиферд, — говорит она, указывая указательным пальцем вправо. — Я нашла их под матрасом вашей фаворитки, поэтому я подвергаю её заслуженному наказанию.

Шаги Эдоардо приближаются. Одним ударом ноги он швыряет все оставшиеся книги Анджелины прямо в полыхающее пламя. Я вздрагиваю, сердце замирает в груди. Огонь разгорается сильнее, и дым разносится по воздуху вместе со зловещим запахом горящей бумаги.

Нет…

Последние крупицы памяти о придворной даме Анджелине превращаются в прах за считанные мгновения. Кое-где в повисшей тишине слышатся едва уловимые всхлипы. Я поворачиваю голову: лица девушек искажены судорогой скорби. Скорбь и страх неистово бурлят внутри них, но они подавляют их, чтобы не оказаться обреченными на изгнание или казнь.

Я сжимаю ладони в кулаки и устремляю взгляд на Эдоардо. У нас нет тела, чтобы предать его земле, нам запрещено оплакивать её уход, у нас нет права даже произносить её имя, а теперь… теперь у нас не осталось абсолютно ничего, что напоминало бы о ней.

— Больше нет никаких причин продолжать это публичное судилище. Проблема решена. — Голос Эдоардо звучит спокойно и ровно, словно он только что не уничтожил собственными руками последние вещи женщины, которая его вырастила. Женщины, которая до самых последних минут своей жизни бесконечно верила ему и видела в нем хорошего человека.

— Ваше Высочество, простите меня. Я не думаю, что этого достаточно, девка должна понести суровое наказание.

— Эта девка — фаворитка Короля, а Король здесь я, — гремит Эдоардо. — И я приказываю немедленно прекратить это зрелище. Я достаточно ясно выразился или мне нужно повторить?

Ингрид покорно склоняет голову:

— Как пожелаете, Ваше Высочество.

— Никто не смеет отдавать приказы фаворитке без моего согласия. Наказывать её или поощрять — это моя и только моя забота. Я ясно выразился?

— Да, Ваше Высочество.

Эдоардо поворачивается ко мне, но в моей груди живет лишь глубокое отвращение к этому фальшивому героизму. Я выдерживаю его взгляд, задыхаясь от ярости, которая лишает меня сил. Мерзавец, проклятый мерзавец. Надеюсь, он чувствует всю ту ненависть, горечь и презрение, что полыхают во мне. Надеюсь, он слышит всхлипы девушек, распростертых у его ног и дрожащих от страха выказать хотя бы одну неуместную эмоцию. Надеюсь, всё это будет преследовать его совесть. Надеюсь, он почувствует это и захлебнется в собственной вине.

— У меня заседание совета, — объявляет он с полным безразличием.

И что с того? Я моргаю, и резкая вспышка боли заставляет мои губы исказиться в судорожной гримасе. Порезы горят так сильно, что я не могу даже пошевелить кистью.

Он приоткрывает губы и добавляет:

— Вирджиния, подготовь всё необходимое, мы не можем опаздывать.

С рукой, растерзанной кровоточащими ранами, и телом, бьющимся в ознобе, я, по его мнению, должна как ни в чем не бывало продолжать исполнять свою роль и беспрекословно прислуживать ему.

Чего еще я ожидала от существа, которое предало собственного брата и лишило жизни Лавинию?

Я поднимаюсь на ноги, без поклонов и политеса, пока слезы вот-вот готовы хлынуть из глаз.

— Как пожелаете. — Этот шепот едва скрывает ядовитую колкость. В полном оцепенении я переступаю порог главных дверей и поднимаюсь по лестнице, направляясь в покои Короля. Гвардейцы, которых я встречаю в коридоре, отводят глаза: никому во дворце не дозволено помогать девушке, наказанной Придворной дамой. Несмотря на струйки крови, стекающие из ран, и мое осунувшееся от муки лицо, никто не смеет остановиться. Этот дворец превратился в место, где любое проявление сострадания может быть расценено как скрытая измена. Какая мерзость.

Я застываю перед дверью. Мне хочется протянуть руку и толкнуть её, но я содрогаюсь от одной мысли о том, что придется пошевелить предплечьем. Вздыхаю, шевелю пальцами, и пульсирующая боль оказывается настолько острой, что я вынуждена стиснуть зубы.

— Ты в ужасном состоянии, давай зайдем. — Мужской голос за спиной застает меня врасплох. Ясс, придворный врач, крепко сжимает в руке белый саквояж и свободной рукой открывает дверь.

— Что ты здесь делаешь?

Дверь за моей спиной закрывается.

Он опускает саквояж на стол, привычным движением распахивает его и достает марлю, антисептик и иглу.

— Боюсь, придется наложить несколько швов. — Он бросает на меня беглый взгляд и поправляет очки на переносице. — И не смотри на меня так, Его Высочество приказал тебя осмотреть.

Эти нелепые слова гулким эхом отдаются в моей голове.

— Нет.

Он моргает:

— Что?

— Я отказываюсь от его приказов. Я сама позабочусь о себе, а теперь, если позволишь, у меня есть обязанности, которые я должна выполнить.

Он замирает, встречаясь со мной взглядом.

— Послушай, Вирджиния, я понимаю, что ты чувствуешь обиду из-за…

— Я сказала, что справлюсь сама. У меня есть хотя бы это право? — шиплю я, и моя нижняя губа начинает подрагивать.

Он опускает голову и кивает. Закрывает саквояж, оставляя часть медикаментов на столе.

— Используй их и, пожалуйста, не нагружай руку, иначе останутся уродливые шрамы.

Я ничего не отвечаю. Он молча выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. «Его Высочество приказал тебя осмотреть». Я гипнотизирую взглядом марлю и антисептик на столе, даже не думая приближаться к ним. Горькая усмешка кривит мои губы; я вонзаю ногти в ладони и поворачиваюсь к гардеробной.

Костюм для заседания совета висит слишком высоко. Проклятие. Я протягиваю левую руку и прикусываю язык, сдерживая крик. Любое движение лишь усиливает жжение от порезов, нанесенных Дамой Ингрид. Аккуратно снимаю костюм с вешалки, стараясь не испачкать его кровью, и раскладываю на кровати, но