Соно Вероника. Пьячере! - Верона Виера

в парке на лавочке... – лепечу, послушно протискиваясь между ним и дверью внутрь. – Но там эбисибинист! – говорю полушёпотом, вдруг тот услышит.

– Кто? – Ромка усмехается, прислушиваясь и пытаясь разобрать слово.

– Эксбисибист! – пытаюсь повторить по слогам, но выходит также.

– Эксбиционист? – теперь он, не стесняясь, громко смеется.

– Что ты смеёшься? – подумаешь неправильно назвала. – Я только недавно научилась говорить член, но видеть его ещё раз – увольте!

Я протягиваю Ромке наполовину пустую бутылку и, шатаясь, снимаю босоножки.

– И не смей мне предлагать мороженое, а то меня стошнит!

– Окей! – Ромка делает вид, что понимает, о чем я, а сам еле сдерживает улыбку.

– Ром, тебе не кажется, что какая-то хрень происходит?

Тяжело вздохнув, взглядом ищу её самую и натыкаюсь на новый диван. Удивленно вскидываю бровь и перевожу взгляд на Ромку, а он кивает.

– А где твой крокодил?

– Выкинул.

– Да ты что?

Не дожидаясь приглашения потрогать, я подхожу и глажу обновку. Мягонький.

– Вот это я понимаю! Диван для любви! Мягкий, уютный, а не тот...

Я сажусь на него и указываю на бутылку вина в Ромкиных руках. Он усмехается, лениво достаёт бокал, наливает и, сняв пиджак с надорванными рукавами, подходит ко мне.

Ромка протягивает бокал, а я смотрю на его слегка загорелый торс, выглядывающий из-под рубашки.

– Всех победил? – касаясь краёв на месте оторванных пуговиц, спрашиваю и поднимаю взгляд.

– Тех, кого нужно.

Рома садится рядом, а я делаю глоток вина, которое уже не лезет. Язык от него вязкий и сухой:

– Знаешь, что самое страшное во всём этом? – грустно улыбаюсь и размякшим взглядом смотрю ему в глаза.

– Что?

– Никита – единственный, кто меня любит, и кто готов говорить об этом открыто, – я обречённо вздыхаю. – Хоть и такой уродской любовью!

Ищу в нем поддержку и хочу снова отпить, но Ромка забирает бокал.

– Мне кажется тебе достаточно, Верон!

Он ставит его на пол, а я несмело улыбаюсь такой неуклюжей заботе.

– Я сейчас какую-то алалу буду нести, но ты пообещай, что завтра сделаешь вид, что ты ничего не помнишь? – поднимаю правую ладонь. – Клянись!

Ромка смеётся, поглядывая на мою ладонь.

– Это слишком серьёзно, Ром! Клянись!

Настаиваю, а он одобрительно моргает и поднимает свою.

Но вместо алалы, я встаю к нему спиной.

– Расстегни молнию, пожалуйста, – собрав волосы, перекидываю на плечо. – Можно я пойду помоюсь? Не могу... хочу смыть этот день к чертовой матери. Матери....

Ромка встает, касается пальцами замка и неторопливо ведет бегунок вниз. Кожей чувствую его дыхание, как пальцы касаются кожи и, ощутив свободу, стягиваю бретельки с плеч. Платье остаётся на полу, а я, пытаясь держать равновесие, на цыпочках крадусь до ванной.

– Дашь свою футболку? – не оборачиваясь, прошу и захожу внутрь.

– А что за алала-то? – слышу Ромкин неуверенный смешок в спину.

На полке из арсенала гелей, я выбираю аромат карамели с апельсином, и, включив воду погорячее, снимаю трусики и встаю под водопад. Закрыв глаза, задерживаю дыхание. Капли бьют в лицо. Еще немного и снимаю лейку, сажусь на дно ванны, поджав ноги.

Слезы, смешиваясь с каплями воды, сами льются, греют мое тело, область сердца. А я, прикрыв глаза и наслаждаясь теплом, пою в лейку, словно в микрофон:

– Энд аи-яй вил олвейс лов ю. Ууу. Вил олвейс лав ю, – завываю.

Уитни из меня явно не очень, потому что на мои тоскливые вопли приходит Ромка. Понимаю это, когда чувствую его взгляд. Открываю глаза. Он сидит на полу, облокотившись о ванну, и смотрит, сочувствуя, наверное, своим ушам.

Я поджимаю ноги к груди и в шутку направляю лейку в его сторону. Ромка не успевает отпрыгнуть, поэтому, округлив от удивления глаза, он вытирает ладонью мокрое лицо, убирает волосы.

– Я вообще-то голая. Вообще!

– Что за жалостная песня, Верон? – он застенчиво смеётся и поднимается с пола, собирается уходить. – Футболка на тумбе, и чистое полотенце.

– А ты знаешь, что Рома – это Рим по-итальянски?

Останавливаю его у выхода. Ромка оборачивается и слушает с интересом, стараясь смотреть только в глаза, но взгляд его то и дело опускается ниже.

Пофиг!

– А Верона… тоже город такой. На севере.

Он кивает, понимает, о чем я.

– А ты на юге. Может поэтому меня тянет к тебе. Потом что люблю быть там, где тепло, – вздыхаю и глаза предательски слезятся. – А знаешь какое расстояние от тебя до меня?

– Пару шагов? – он осторожно улыбается.

– Нет! От Рима до Вероны?

Рома вскидывает в вопросе брови, ожидает ответ.

– Пятьсот два километра! Представляешь? Именно столько сейчас между нами, хотя ты стоишь так близко, – пронзаю его влажным взглядом, улыбаясь сквозь слезы. – Ты такой красивый, но такой дурак! Вообще не видишь, что я тебя люблю! Давно и сильно!

Ромка опускает взгляд и порционно выдыхает, будто он давно ждал этих слов от меня, и вдруг случилось чудо.

– Давай, вылезай! – он берёт с тумбы полотенце и снова подходит, протягивает. – Я не смотрю, можешь не стесняться.

Он встаёт спиной, а сам подглядывает в зеркало, я же вижу.

Ну и ладно! Обернувшись полотенцем, я касаюсь его спины, обнимаю шею мокрыми руками.

– Будешь проверять, шлюха я или нет? А если ты ошибся?

Он размыкает мои руки и поворачивается, смотрит внимательно в глаза и, как гусеницу, берёт в охапку. Вынув из ванны, он, как ребенка, несёт меня в комнату, опускает на разложенный диван.

Что-то меня окончательно разморило от его заботы:

– Ти вóльо мóльто бéне, Рома! (Я тебя очень люблю, Рома!) – шепчу, закрывая глаза.

– Ти вóльо мóльто бéне, Верона! – он улыбается, вижу сквозь ресницы.

***

Поворачиваюсь на бок, но вместо предполагаемой подушки под рукой... Открываю глаза. Ромка?

Я прикрыта, а он спит на боку. Ну, хоть не голый, а вот я… А что я? Приподнимаю покрывало, чтобы проверить свои подозрения, потому что ощущение, что я совсем голая.

Голая! Так и есть!

– Санта Клеопатра! – выдыхаю дрожащим голосом. – Соно путана, пьячере! (Я - шлюха, приятно познакомиться!)

Сколько раз говорила, что алкоголь к добру не приводит!

Поворачиваюсь на спину и выдыхаю гнев на себя в потолок,