Любимая, прости! Я ухожу... - Мари Соль

— Слушаю, — тихо кивнув, начинаю пить чай.

Лида не пьёт, только руки озябшие греет. Тонкие пальцы с аккуратными ноготками, обхватывают чашку, смыкаются спереди. Я отвожу жадный, жаждущий взгляд. Эти руки дарили такой несравнимый восторг… Ах, если бы только лишь мне!

— Я расскажу по-порядку, иначе ты не поймёшь, — говорит, начиная рассказывать, — Он приставал ко мне ещё тогда, когда я только пришла, в первый раз. Но я тогда умудрилась его отшить! Не знаю, как. Просто, видимо, он на другую переключился. А теперь вот… Не знала, что он до сих пор меня хочет. Я думала, это прошло! Столько времени минуло. Только вот… Он заподозрил, что мы, ты и я, были вместе. Людская молва, чтоб её! Говорит: «Если так, то я его к чёрту уволю». Я стала протестовать! Заверяла его, что ничего между нами и не было. Только, мол, флирт, и не более. Ну, а он говорит мне: «Раз так, то тогда ты моя, я сказал». А потом…

Лида плачет, прижав подбородок к груди. Я не вижу её больших глаз, так как пряди волос заслоняют лицо от меня. Она ставит чашку на стол. Вытирает глаза рукавом, продолжает:

— В общем. Он принудил меня! Угрожал, что иначе уволит тебя. И меня заодно. И не будет карьеры нигде, так как все предприятия будут знать правду.

— К-то? — заикаясь, шепчу я в ответ. Хотя знаю его. Но хочу, чтобы Лида сказала.

Она поднимает глаза:

— Пётр Егорыч.

Я смотрю в её влажные большие глаза, и не могу поверить. Ведь только что я и сам чуть не уверовал в это. Но я поверил, что Лида… сама.

— То есть, у вас уже… было?

Она закрывает глаза, словно тошно, сглотнув, отвечает:

— В первый раз он меня изнасиловал. А потом пригрозил. И теперь я должна…

— Подожди! — говорю, выставляя ладони, — Ты ничего не должна! Ты же можешь уволиться, Лид?

— Не могу, — шепчет она, мучительно глядя.

И безумство, тоска, нестерпимая нежность к ней, тянут меня, как магнитом. Я подхожу к ней вплотную. Но, отодвинув стул прочь, опускаюсь на пол, на колени. Беру её нежные щёки ладонями:

— Девочка моя, ну, что же ты наделала? Ну, зачем, а?

Она тихо плачет и дышит отрывисто, всхлипами:

— Я просто хотела… Я просто боялась, что он может тебе навредить. Он был так взбешён! Мне пришлось ему сказать, что я ничего к тебе не чувствую, Боренька. Что я любила его, потому и ушла.

— О, боже ты мой, — не могу я поверить.

Её влага течёт по моим тёплым пальцам. В голове суета! Как же быть?

— Ты не должна…, - стиснув челюсти в бессильной злобе, бросаю, — Ты не должна была, Лид!

— А что мне было делать? — накрывает она мои руки своими, — Просто сказать ему: «Да, это правда»? Да, я любила, люблю и, наверное, буду любить Дорофеева? А вы, Пётр Егорыч, идите к чертям?

Боль так сильна, что я просто мычу, утыкаюсь лбом в стол и страдаю. Лида, убрав мои руки со щёк, принимается их целовать:

— Ты прости меня, Боренька! Ты не верь, что говорят про меня. Я — плохая, такая плохая! Но я никого, никогда не любила так сильно…

В сознании мутно. Мой разум даёт резкий сбой. Я хватаю её, поднимаю, тяну на себя. И целую взасос. Эти губы! О, господи. Этот её аромат будоражат сильнее виагры… Как я мог быть так глуп? Ведь она — это всё, что мне нужно!

Этот секс после долгой отсрочки, как первый глоток свободы после срока в тюрьме. А ведь всё это время я точно был, словно в тюрьме. Сам себя посадил, сам приговор себе вынес. А всего-то и стоило, что подпустить, допустить, дать нам шанс! И всего этого не было бы…

— Я решил, — говорю, глядя вверх.

Потолки здесь достаточно низкие. Люстра с кучей огней создаёт атмосферу.

Лидочка лежит рядом со мной на разложенном диване. Мы даже постельным его не застелили. Так, плюхнулись! Ноги сплели. И от страсти, нахлынувшей вдруг, всё казалось каким-то несбыточным, сказочным. И эта квартира, чужая, пока непривычная мне. И она, моя девочка, страстная, нежная, пылкая…

— Что? — тихо шепчет её голос, осипший от стонов. Зато здесь можно смело стонать! Здесь соседи не станут стучать по батарее. Здесь все ведут себя так… Так несдержанно.

Я нежно глажу её по бедру, которым она придавила меня. Лицо моё у неё на груди, точнее, между искусанных мною грудей. Член опал, но мне хочется снова…

— Я завтра же пойду к нему и уволюсь. И ты уволишься! Расторгну договор о продаже квартиры. И будем жить вместе. Поняла? — озвучив этот свой план, я понимаю, как всё было просто. Чего я так усложнял? Сам себе усложнил! И не только себе, но и ей…

— Милый мой, так нельзя, — шепчет Лидочка, пальцы её у меня в волосах так приятно кружат, так неспешно ласкают…

Я сжимаю её:

— Почему?

— Ты не понимаешь, Боренька, — отвечает она, — Пётр Егорыч, он только с виду такой добродушный. На самом же деле он — страшный человек! Говорят, что любовник жены пропал без вести.

— Да ты что? — поднимаю глаза на неё. Наши губы встречаются. Лида истово шепчет мне в губы:

— Я не хочу потерять тебя снова.

— Ты никогда, слышишь, — сжимаю в объятиях свой незаконный трофей, — Никогда не потеряешь меня больше. Так и знай!

Мы опять обнимаемся, словно дорвались. Словно всё прахом пошло. И семья, и работа, и все, кто препятствует нашей любви, нашей близости.

— А что же делать теперь, Лид? Как же быть? — говорю, пребывая в прострации.

Она снова играет рукой у меня в волосах:

— Жить, любимый. И ждать! Я придумаю что-нибудь. Я скажу, что беременна, слышишь? И он сам… Он отпустит меня! Или скажусь больной, например. И тогда мы уволимся вместе. В конце концов, ему надоест. Он ведь у нас — человек переменчивый.

— Господи, боже! — я прячу лицо у неё на груди, — Это всё я виноват! Я! Я! Я!

— Нет, — шепчет Лида, опять прижимаясь губами к губам, — Я пришла, я хотела быть ближе к тебе, я не знала…

— Убью его, — крепко сжав зубы, шепчу.

— Глупый мой, — говорит, — Ты не вздумай! Он не должен узнать, что мы вместе. Никто не должен узнать. Пока не придёт время. Слышишь?

Лида кладёт своё жаркую руку ко мне на лицо:

— Поклянись! Самым дорогим, что у тебя есть, поклянись.

Я улыбаюсь, ловлю её взгляд. А