Среди чудовищ - Джулия Рут

Я вздыхаю украдкой. Надежды особой не было — но я должна была попытаться.

Раннее утро дышит в лицо влажностью и какой-то свежестью — чистой талой водой пропитан воздух вокруг. По ночам еще очень морозно, но днем только и слышно, как тяжело ухают пласты снега с ветвей и крыш, как гулко стучат капли с тающих льдин. Утро началось раньше, чем вчера; день закончится позже, чем вчера. Безмолвие в воздухе больше не абсолютно.

Близится весна.

Тяжело ступает черный олень, мягко покачивая меня на своей спине. Вокруг на сколько хватает глаз — еще скованные снегом деревья, и приходится низко опускать голову, чтобы не задеть парящие сугробы, готовые в любую минуту хлопнуться на затылок. В какой-то момент я перестаю её поднимать — растекаюсь по шее и с наслаждением вдыхаю терпкий звериный запах; вспоминаю, как он нес меня по тому же пути, но в другом направлении, как страшно мне тогда было. Мерный шаг убаюкивает, я словно во сне, но не сплю, и в какой-то миг мне мерещится белый силуэт среди деревьев — но стоит присмотреться, и он тут же тает, растворяется в облаке осыпавшегося снега.

К ночи становится холодно, и засыпаю я уже между лапами медведя. Когда Бьорн без слов меняет форму, меня на миг охватывает оторопь — а потом я смотрю в глаза и узнаю их. Наверное, я узнаю их в любом обличьи… никто, кроме него, не будет так на меня смотреть. Со всех сторон окутанная жаркостью, я запрокидываю голову и бездумно смотрю в ночное небо, переполненное звездами. Полгода назад, мимоходом бросив взгляд за окно, я видела это небо — и в то же самое время не видела ничего. Мира за границами дома не существовало — словно на оконные стекла его кто-то просто наклеил рисунки. Сидя в снегу между лапами зверя и чувствуя его дыхание, я смотрю на звезды и вижу бескрайний простор, отделяющий меня от них; живая и дышащая темнота вокруг простирается на далекие мили, и я ощущаю их все, ощущаю себя маленькой, крошечной… ощущаю, что мне больше не нужно подтягивать ноги к груди, прятать за спиной руки, голову вжимать в плечи — вокруг достаточно места. Уж на меня хватит.

Мне больше не нужно становиться меньше, чем я есть.

...

— Подожди меня здесь, ладно?

-...

— Мне нужно… этот участок пройти самой.

-...

— Ну видно же домик, чего ты? Ты чувствуешь меня, ты за секунду примчишься, случись что… да и что тут случиться может?

Судя по всему, случиться может все что угодно — потому что Бьорн упрямится до последнего, и только потом, через силу, укоры и уговоры соглашается меня отпустить. Впереди — просвет между деревьями и поляна, а на поляне — избушка, словно выросшая из-под земли вместе с этими деревьями.

Я иду на просвет, и отчего-то несмотря на холод у меня потеют ладони и сохнет во рту. Каждый шаг дается тяжелее и тяжелее, словно вся тяжесть небес опускается на плечи. Я иду долго, слишком долго — расстояние отнимает вдвое больше положенного ему времени. На пороге избушки напряжение в теле достигает предела, дрожат колени и руки, я трижды проверяю саше за пазухой, где несла его всю дорогу, как научила Юллан. Воспоминание о ней отчего-то придает мне сил и, задержав дыхание, я стучусь в дверь.

— Проходи, чего стоишь, — раздается внезапно за спиной, и сердце у меня валится куда-то в живот. Дернувшись и обернувшись, я только каким-то чудом не падаю.

За моей спиной — знакомая старушка с корзинкой. Смотрит на меня чуть хмуро, как всегда смотрела, с самого первого дня. Потеснив меня в сторону, она первая заходит в избушку, оставляя дверь открытой наполовину. Помедлив, я следую за ней и дверь за собой закрываю.

В избушке натоплено, пахнет чем-то терпким и травяным. Запах, которым я пропиталась за те дни, что была здесь, запах, что навсегда отпечатался внутри. Шурша своей корзинкой, Астейра не обращает на меня никакого внимания — раскладывает на столе веточки, внешне не отличимые друг от друга ничем абсолютно. Сделать к ней последний шаг отчего-то труднее всего.

Я все равно его делаю, пока пол под ногами не стал колодцем без дна.

Астейра не сразу смотрит в мою сторону. Она заканчивает со своей корзинкой, отставляет ее в сторону и только потом переводит взгляд на саше, лежащее перед ней на столе. На миг меня промакивает ледянящее смущение — а вдруг я все это придумала? Вдруг мне просто показалось? Вдруг…

Старуха поднимает на меня глаза, их радужка налита краснотой. Голос ее звучит сильно и ясно.

— Неплохо для первого раза, — и протянув руку, она берет мой мешочек, со странной улыбкой разглаживая его пальцами. Крохотные искорки скачут по ним, не оставляя на ткани следов. — Иди и ничего больше не бойся.

Я кланяюсь как могу низко и делаю шаг назад. Аштесар больше на меня не смотрит — только перебирает узловатыми пальцами бусинки на завязочках.

… На улице я вдыхаю так, словно не дышала веками. Иду, ускоряя шаг, почти бегу под конец и падаю в объятья черной тени, мгновенно принимающей форму.

— Как ты? Все хорошо? — спрашивает он беспокойно.

— Да, да… — тело не ждет моего позволения, растекается по мужскому безвольно, безвольно выпуская стон облегчения. Словно камень с души… как же сильно я тревожилась и как рада, что все прошло хорошо.

— Тебя долго не было… — произносит он, заглядывая мне в лицо. — О чем вы говорили?..

— Да так…

Знает ли он? Может и знает. Проверять я это не стану — во всяком случае, пока. Быть может когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу, что он знает о своей матери…

— Тогда возвращаемся?

... и что он знает о своем отце.

6-6

Весна вытесняла зиму медленно, со скрипом талого снега. Медленно обнажались черные, пропитанные влагой стволы деревьев — под растущей силой солнечного света они отдавали в воздух немного резкий аромат. Кромка сугробов загрубела и покрылась чернотой; местами они проседали до набухшего дерна с бурым покровом из прошлогодних листьев. Несмело и робко, но с каждым днем все увереннее пробовали голос лесные птицы, звоном наполняя высокое, словно чисто умытое небо. Днем легко было поверить, что зима кончилась — но вечерами она выходила из теней и низин, сковывая все