И навсегда - Кейт Бирн

— И то, и другое, — отрезает Бекс, делит бутерброд пополам и двигает тарелку ко мне. Показывает на высокий табурет. Я перевожу взгляд на Митча, он выглядит развеселённым, но в его челюсти пробивается напряжение. Он встречается со мной глазами, кивает и садится рядом.

Бекс продолжает собирать еду, но, взглянув на нас, тяжело вздыхает.

— Вы правда думаете, что держать её в неведении — это хорошая идея? — спрашиваю я, сглатывая. Румяный, аппетитный бутерброд передо мной кажется горсткой пепла, настолько, что я и думать о еде не могу.

— Думаю, вам известно, что мои отношения с вашей дочерью… закончились не слишком хорошо, — выдавливаю я, подбирая слова. Я ведь не знаю родителей Шарлотты лично. Все мои представления о них — это обрывки, полученные три года назад из уст их бунтующей дочери. Шарлотта всегда утверждала, что любит своих родителей, но было видно, насколько их стремление всё контролировать, при одновременном эмоциональном отсутствии, повлияло на неё. Учитывая, как мы с ней расстались… я не могу понять, что они вообще обо мне думают.

Между супругами пролетает немая перепалка взглядами. Бекс ставит тарелку с бутербродом перед Митчем, затем облокачивается на остров, упираясь в него локтями. Митч откусывает, жует с задумчивым видом, потом глотает и наконец говорит:

— Когда Шарлотта вернулась домой после финала в том году, она была совсем другой, — начинает он медленно. Я слышу, как он подбирает слова. Он явно бережёт свою дочь, не раскрывая лишнего. Я не заслуживаю объяснений, но цепляюсь за каждую крупицу, которую он готов мне дать о женщине, по которой я скучаю каждый день с того самого момента, как не нашёл в себе сил умолять её остаться. — То, что случилось в Лас-Вегасе… и после.

В его взгляде — извинение и сожаление. Я вздрагиваю при упоминании Трэвиса и всего, что за этим последовало. Стыд пронзает меня — знакомый, привычный, но всё ещё больно колющий.

— Она перестала выступать. Начала работать с нами.

Как и было задумано.

То чего она боялась больше всего.

Позор сжимает меня ещё сильнее.

— Я хочу манеж, чтобы тренироваться в межсезонье… Может, даже уроки буду давать, когда перестану выступать?

— А когда это будет?

— Когда не смогу больше забраться в седло.

Этот разговор всплывает, как будто был вчера. Мы вдвоём, обнявшись в темноте, строим планы на будущее. А теперь она не ездит верхом. И я никак не могу отделаться от мысли, что это моя вина.

— Но она несчастлива, — тихо говорит Бекс, не давая мне утонуть в собственном стыде. — Конечно, есть вещи, которые приносят ей радость. Есть моменты счастья. Но мы знаем, что этого мало. Ей нужно больше. Ей нужно, чтобы кто-то встряхнул её привычный, кажущийся ей комфортным уклад. На самом деле она просто смирилась. Приняла как есть. И это убивает нас, когда мы смотрим на неё.

Митч молча кивает.

— А запихнуть меня обратно в её жизнь — это, по-вашему, и есть способ всё изменить? — не могу не переспросить, не скрывая недоверия. Неудивительно, что в юности Шарлотта сходила с ума от них. Одно дело — быть заботливыми родителями, и совсем другое — вмешиваться в жизнь дочери вот так, без предупреждения. У меня может и нет больше прав, но то самое старое, почти инстинктивное чувство — защитить её — вновь поднимает голову, когда я слышу, как они всё подстроили. — Нет ни малейшей гарантии, что она вообще захочет меня видеть. Я более чем заслужил её ненависть.

— Она тебя не ненавидит, — отвечает Митч так твёрдо, что возражения не остаётся. — И мы от тебя ничего не просим, — добавляет он уже спокойнее. — Просто останься. Делай свою работу.

4

Шарлотта

Эверс-Ридж, Монтана — Апрель

Путешествовать с малышкой — занятие не для слабонервных. Мы пробыли в отъезде всего неделю, но по ощущениям — целый месяц, если судить по тому, как я постарела за это время. Я откидываю голову на подголовник пассажирского кресла, закрываю глаза хоть на секунду.

— Остался всего час до ранчо, — говорит Ада из-за руля моего внедорожника.

Сразу после захода солнца мы выехали из аэропорта Бозмена и направляемся домой. На момент бронирования поездки идея казалась отличной: Вайнона уснёт в машине и к утру не будет чувствовать смену часовых поясов. Судя по милым посапываниям из детского автокресла, всё идёт по плану… но я почему-то не учла, насколько сама вымоталась.

— Я просто мечтаю упасть в свою кровать, — признаюсь я, распрямляясь и даря подруге усталую улыбку. — Но поездка была чудесной. Спасибо, что пригласила нас и помогала справляться с этой крошечной фурией.

— Да она совсем не фурия, милая, — тихо смеётся Ада, и я фыркаю в ответ.

На самом деле Вайнона оказалась отличным маленьким путешественником. Тащила свой рюкзак с игрушками и перекусами, визжала от восторга, когда ей разрешали кататься верхом на чемодане Ады на колёсиках.

— Как только ты придумала, как не потерять Мииху, всё пошло как по маслу, — добавляет Ада.

Я стону. Первый день чуть не стал последним — мы забыли Мииху в зоне досмотра. Вайнона закатила истерику, мы лихорадочно переворошили всю ручную кладь, прежде чем по громкой связи объявили: найдена мягкая игрушка в виде трёхцветной кошки, ищем хозяина. В итоге я вытащила из сумки ремешок от поильника и пристегнула один конец к Миихе, другой — к рюкзаку Вайноны.

— Надо было послушать тебя и купить вторую, когда она была младенцем. Тогда я бы просто подменила.

— Не сработало бы, — качает головой Ада. — Это была бы уже не та Мииха.

— Родители не писали насчёт нового работника? — спрашивает она, сменив тему.

— Только сказали, что он быстро освоился, вникает в работу… и отказывается появляться в Инстаграме, — пожимаю плечами. — Всё ещё думаю, что странно: папа нанял кого-то без моего ведома и до сих пор не говорит, кто это.

— Ага, это действительно странно, — отзывается она, скользнув взглядом вбок, будто проверяя мою реакцию. Но я успеваю заметить нечто в её глазах.

— Ты что-то знаешь? — вскидываюсь я.

Ада сжимает руль чуть крепче.

— Ада, — произношу уже угрожающе.

— Нет, — произносит она, нарочито чётко выговаривая согласный, потом поджимает губы. — Я ничего тебе не скажу.

— Адалин Аннетт Прескотт, если ты не скажешь мне всё прямо сейчас, я навешаю тебе по первое число.

— Никуда