Пари на брак - Оливия Хейл

Особенно после всего, что произошло за последние несколько дней. Мой дядя нашел меня. Перелетел через Атлантику, следил за мной в новостях и нашел меня.

Но я поступила правильно. Я повторяю это себе снова и снова. Я поступила правильно. Он планировал уничтожить компанию. Это означало бы сотни людей без работы и наше семейное наследие, утраченное навсегда.

Благодаря тому, что я сделала, их не уволят. Раф пообещал мне шесть месяцев без сокращений.

И у нас есть план вернуть компанию на ноги.

Я засыпаю под звук ровного дыхания Рафа и собственной мантры. Я поступила правильно.

Весь следующий день мы проводим за работой. Я изучаю все изменения в «Mather & Wilde», предложенные его новым генеральным директором, и нахожу там несколько своих собственных.

Те предложения, которые я просила Рафа рассмотреть.

В жаркий полдень мы решаем снова сыграть в теннис.

Это наша третья или четвертая игра вместе. Я научилась использовать его медленную перестройку, но он тоже понял, что может обыграть меня быстрыми сменами темпа игры, к которым его более длинные ноги адаптируются легче, чем мои.

Я отбиваю теннисный мяч дважды, прежде чем взглянуть через сетку. Раф там, на задней линии, крепко сжимая ракетку.

Я подбрасываю мяч высоко и делаю сильную и быструю подачу в Т-зону. Он возвращает его.

Мы перебрасываемся несколько раз быстрыми форхендами, прежде чем я добавляю топспин и посылаю мяч коротко.

Но у него, черт возьми, длинные ноги, и он успевает дотянуться. Он возвращает мяч мне, а я неправильно рассчитываю его цель. Мяч пролетает позади меня.

Очко Рафу.

Я объявляю счет и возвращаюсь на заднюю линию. Черт. Я не могу позволить ему выиграть. Он видел, как я разваливалась на том причале, и держал меня, когда я плакала, и мне нужно восстановить некоторое преимущество.

Победа — это нечто, чтобы создать дистанцию между нами и моей уязвимостью. Подача все еще моя, и в этот раз я выбираю силу вместо точности. Он возвращает мяч, и я сразу же перехожу на диагональный удар. Он возвращает и его тоже, и по его лицу расплывается ухмылка.

Я ненавижу это больше всего. Как непринужденно он выглядит в своих белых шортах и футболке, с растрепанными темными волосами и тайнами, которые я не смогла разгадать.

Зачем он дерется по ночам?

Мы перебрасываемся быстрыми мячами. Моя рука протестует против силы моих форхендов. Прошло слишком много времени с тех пор, как я регулярно этим занималась.

Зачем он держал меня, когда я плакала?

Почему мне это не было неприятно?

Он выбивается из игры, и я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу.

— Тридцать-тридцать! — кричу я.

Раф проводит рукой по волосам. Глубоко-зеленые кипарисы позади него мягко гнутся на ветру. Сегодня жарко.

— Ты злишься.

— Нет же!

— Могла бы и обмануть меня, — говорит он и забирает мяч. — И я позволил тебе выиграть то очко.

Я стискиваю зубы.

— Нет, не позволял. Ты неправильно рассчитал расстояние и ударил слишком сильно.

— Конечно, — говорит он с таким бесящим спокойствием, что я знаю — он дразнит меня, и это ловушка. И все же это меня бесит.

Он несколько раз отбивает мяч на задней линии. Я наблюдаю за движением его руки, напряжением мышц. Его руки так же напрягались, когда он дрочил. Наблюдая за мной в душе, каждая линия его тела была напряжена от желания.

Подача проносится мимо меня.

Он поднимает руки.

— Уайлд, ты там?

Я трясу головой.

— Да! Не будь вежливым победителем!

— Я не вежливый, — кричит он в ответ. — Я слишком часто выигрываю, чтобы быть таким.

Я закатываю глаза и чуть приспускаю колени.

— Давай!

Он подает, и на этот раз я сосредоточена. Мы играем еще несколько очков, пока я с небольшим перевесом не выигрываю сет. Мои ноги ноют, легкие болят. Это лучший вид упражнений. Тот, который заставляет тебя быть в настоящем моменте и оставить все на корте.

Раньше я любила эту игру.

Я играла с родителями в детстве. В подростковом возрасте. Когда я стала играть лучше них, моя мама иногда просила меня помочь ей с подачами. Это была игра нашей семьи.

После того как я выиграла сет, мы останавливаемся, чтобы взять бутылки с водой. На моих губах улыбка, которая никак не сходит.

— Я выяснила одно твое положительное качество, — говорю я ему.

Он прислоняется к одинокой каменной изгороди, идущей вдоль теннисного корта. За ним сквозь деревья поблескивает озеро.

— Просвети меня.

— Твои друзья, — это тоже не ложь. Нора и Эмбер добавили меня сегодня утром в групповой чат.

Он приподнимает бровь.

— Они ужасные.

— Да, — говорю я со смехом. — В этом-то и прелесть. Думаю, Монако было самой странной свадебной поездкой из всех возможных.

— Не знаю. Покер не так уж странен, — в нем есть какая-то расслабленность, которая кажется опасной. Прикрытые глаза и кожа, блестящая от пота.

— Но другие части. Твой прием того шота был… — я качаю головой. — Ты ненавидишь терять контроль.

— Да, — говорит он. Он не уточняет. Но его выражение лица тоже не меняется, и ясно, что он не сожалеет о том шоте.

— Кто был тот мужчина? Адриан? — спрашиваю я. Я была единственной, кто говорил с ним на той вечеринке, и никто так и не объяснил, кто он такой. Парни не хотели уточнять.

Раф отводит взгляд.

— Кто-то из моего прошлого. Он не важен.

— Это я с ним разговаривала. Думаю, справедливо, чтобы я знала, кто он.

Взгляд Рафа возвращается ко мне. Его глаза того же цвета, что и высокие кипарисы позади него. И я вижу, как он обдумывает это.

Обдумывает, можно ли мне доверять.

Что-то горячее скользит внутри меня. Это жутко похоже на обиду, и я отступаю на шаг. Черт. Он не должен меня ранить. Мы пока партнеры, но это не делает нас друзьями.

— Ладно, — говорю я. — Я просто предположу, что он тоже тот, кому ты навредил в прошлом. Ты пытался поглотить его компанию?

— Нет, не пытался, — говорит Раф. Он вертит теннисную ракетку в руке, но его взгляд не отрывается от моего. — Адриан учился в Бельмонте со мной и остальными. Мы были друзьями, когда-то. Но многое случилось… и эта дружба закончилась.

— Ты видел его недавно?

— Не видел годами, — говорит Раф. — Он исчез на какое-то время. Но в последние несколько лет начал создавать себе репутацию.

— Чем занимается?

— Финансами, — говорит он. — Мне не нравится, что он сказал, будто устроил