Узоры прошлого - Наташа Айверс

Глава 39

Алексей Тимофеевич сообщил, что просил у батюшки дозволения ухаживать за мной, по всем правилам, как полагается. Отец не отказал.

И после воскресной службы, Ковалёв пришёл ко мне и просил уже моего разрешения. Я согласилась. Именно тогда, он впервые меня поцеловал. Или это я его поцеловала? Не помню. Помню только его крепкие объятия, тепло его груди сквозь ткань, запах ветра и дыма, и то, как пришлось ухватиться за его плечи, потому, что колени вдруг ослабли.

Нельзя сказать, что моя жизнь после того дня резко переменилась, но Ковалёва в ней стало больше. И общаться нам стало свободнее, по всем правилам приличия, как подобает жениху и невесте. В горнице мы говорили при приоткрытой двери, во дворе могли пройтись вдоль сруба, где из окон нас было видно. Но после нашего самого первого поцелуя, Ковалёв ни разу не позволил себе вольностей. Хотя от его неизменного «Катенька» у меня замирало сердце. Так он называл меня только наедине. При людях и в письмах я была «Катериной Ивановной».

Теперь, когда во двор въезжала его бричка, никто уже не спрашивал, по какому делу. Всем было известно: Алексею Тимофеевичу дозволено бывать в нашем доме, так как «он имеет ко мне честное намерение».

Каждый вечер Ковалёв приезжал ко мне на Яузу. Рабочие кивали ему уже по-свойски. Сторожа распахивали ворота без расспросов и он отвозил меня домой в сопровождении одного из сыновей. По дороге он говорил немного, справлялся о детях, заказах и заботах. Он редко спорил, часто предлагал свою помощь. И хотя мы и так справлялись, было приятно чувствовать, что о тебе заботятся.

Ковалёв был неразговорчив. Рассказ о том, как он вошёл в гильдию, пришлось тянуть из него клещами. Сперва он отмахивался:

— Да что там рассказывать…

Но я всё же настояла.

Ковалёв числился мещанином-ремесленником: держал строительную артель, работал по подрядам, но в купеческие книги записан не был. Чтобы вступить в третью гильдию, ему надлежало объявить капитал не менее восьми тысяч рублей и внести гильдейский сбор. Сумма немалая — особенно для человека, у которого деньги не лежат в сундуке, а вложены в дело: в лес, кирпич и строительство.

Решился он не вдруг.

Когда наш дом записали в первую гильдию, он, по его словам, впервые ясно понял: прийти свататься ко мне просто мастером — значит поставить меня в трудное положение. Вдова первой гильдии, выходя за мещанина, переходила в сословие мужа. Купеческое звание её терялось. А это значило — ни гильдейских прав, ни участия в торгах, ни свободы вести купеческое дело от своего имени. И не только для неё, но и для их общих детей, которые являлись бы мещанами, а не купцами.

— Да и отец ваш… человек рассудительный. Мещанина к дочери, купчихе первой гильдии, не допустил бы.

Потому Ковалёв и взял в конце лета крупные подряды в Коломне на строительстве каменных складов при торговом дворе. Работа шла споро, расчёт был исправный. С того подряда и с расчёта за строительство нашего каменного корпуса он и собрал большую часть объявленного капитала, а недостающее занял под честное слово.

Затем он пошёл в магистрат, объявил состояние, внёс сбор и записался в третью гильдию, а после публикации в «Ведомостях» пришёл свататься.

— Особо не надеялся, — сказал он негромко. — Пока вас с Савелием у калачной не встретил.

Ковалёв ни разу не говорил о любви, да и не сумел бы, наверное. Зато он всегда был рядом и смотрел так, что под его взглядом мне становилось жарко и вспоминался наш поцелуй.

Официальная помолвка состоялась через три недели в доме моего отца.

Алексей приехал не один. С ним был суровый на вид пожилой мужчина — из тех, кто работает больше, чем говорит. Лицо его было обветрено, плечи широки, руки крепкие, жилистые. Голубые глаза смотрели внимательно, с лёгким прищуром. Сходство было настолько явным, что представлять его не требовалось.

Я сразу поняла — отец.

Молчал он ещё больше, чем мой Алёша. И что особенно тронуло меня — Ковалёв его не стеснялся. Держался рядом, с уважением, без тени неловкости.

Одеты оба были нарядно в новые кафтаны и начищенные до блеска сапоги. Ковалёв-старший то и дело поправлял ворот, будто тот ему мешал — видно, не привык к такой парадной одежде.

Отец сам вышел навстречу гостям. Они обменялись поклонами, сказали друг другу несколько слов приветствия и прошли в гостиную.

Я сидела, сложив руки на коленях, и чувствовала себя девицей на выданье. Впрочем, так оно и было: замуж я, Катя Гордеева, выходила первый раз в жизни.

Мужчины встали напротив.

— Прошу руки вашей дочери, — сказал Алексей прямо, протянув мне руку.

Отец посмотрел на меня.

— Что скажешь?

Я поднялась и коснулась ладони Ковалёва.

— Согласна.

Аксинья подала хлеб и соль — каравай лежал на вышитом рушнике. Алёша отломил кусок и подал мне. Я приняла и откусила, как полагалось.

Отцы перекрестили нас и по очереди благословили образами.

С того вечера Ковалёва уже называли «женихом», а меня «невестой».

Иван подошёл и крепко обнял меня, поздравляя. В этом объятии было и одобрение, и забота. Марья, впечатлительная моя девочка, расплакалась от волнения и радости. Аксинья тут же шикнула на неё и отправила на кухню — «не время слёзы лить», — хотя у самой глаза были на мокром месте.

Когда я обняла Тимофея, он уткнулся мне в плечо и тихо засопел. Я чувствовала, что он тревожится. Весь вечер он сидел чуть поодаль, не сводя глаз с жениха, слушая внимательно. Защитник из него растёт серьёзный.

А вот Савелий разошёлся: радовался, скакал вокруг нас, то и дело вставлял своё слово, словно боялся, что его забудут в таком важном деле.

В последующие дни его пыл ничуть не угас. Он сообщал о сватовстве каждому, кто попадался нам на пути, с видом необыкновенной важности — будто сам его и устроил:

— А у нас теперь жених!

С утра и до вечера он пел частушки и песенки:

— Жених, жених — да не простой, а с золотой головой!

Когда Ковалёв приносил гостинцы, сынок щурился и говорил с притворной строгостью:

— Жених-женишок, береги кошелёк!

И тут же не выдерживал и хихикал.

Стоило Ковалёву появиться на дворе или войти в дом, как Савелий бежал вперёд и объявлял нараспев:

— Жених идёт! Дорогу жениху!