Узоры прошлого - Наташа Айверс

Марья альбом показала — образцы для выставки. Катя кивнула, похвалила — и девчонка лицом просветлела.

Я ел молча и смотрел на жену. Любовался. Как голову склоняет, когда думает, как открыто смеётся и охотно хвалит детей.

Иногда она ловила мой взгляд. И я чувствовал, как у меня внутри поднимается жар, но держался.

Дети рядом. Иван взрослый — всё видит. Да и я не мальчишка, чтоб голову терять.

Катя разговор свернула первой. Марья ушла. Иван с бумагами задержался. Савелий покрутился ещё, да мать его спать отправила.

Дарья со стола убрала. Аксинья поворчала для порядка и на кухню подалась.

Катя ушла в горницу.

Я Ивана по плечу хлопнул — и следом.

Дверь на засов закрыл. Обернулся.

Стоит.

В тонкой сорочке, с распущенными волосами. Тяжёлая тёмная волна спадала на плечи.

Она подошла ближе и положила ладонь мне на грудь.

Я и не знал прежде, что женщина может быть такой… отзывчивой. Горячей. Смелой.

Свет лампы ложился на её кожу тёплым золотом. Шея тонкая, хрупкая. Лицо открытое, без жеманства. Глаза смотрят прямо — и в них огонь. Тот самый, что вспыхивает, когда она спорит о деле… и когда смотрит на меня.

Я иной раз думаю: до неё будто вполсилы жил.

…А ведь всё началось с брани. Помню то утро. С рассвета по стройкам. Лес не привезли. Людей перебросили на другой подряд — заказов много, простой дорог. Купцы торопят: «к сроку», «к празднику», «к ярмарке». А про капризную купчиху, мать Ивана Кузьмина, я уже был наслышан: заказ менялся каждый день. Велел держать её от меня подальше. Пусть сперва решит, чего хочет, а уж потом людей гоняет.

Но она всё равно ворвалась. Как морозный ветер в оконную щель — резкая и колючая.

Глаза — злые, ясные. Без притворства. Я не успел опомниться, как она налетела на меня. Я её подхватил — гвозди ж под ногами. Лёгкая как пёрышко. И сердитая. В груди вдруг тесно стало. Тогда-то и понял — пропал.

Она ругалась и правильно ругалась, по делу. Про срубы, про задаток, про слово купеческое. А я уже больше на неё смотрел, чем слушал. Любовался. Такая она была красивая.

Когда ушла — к бумагам долго вернуться не мог.

Матвеич что-то бурчал, а у меня перед глазами стояла она.

Узнал потом, что к первой гильдии их причислили — и стало ясно: не моего поля ягода.

Да отец говаривал: «Коли цель ясна — путь сыщется». Я и взялся. Подряды тяжёлые брал. Ночами над книгами сидел. И знал: приду к ней снова когда смогу позвать замуж.

К её отцу я шёл как на суд.

— Ты пятый жених за месяц, — сказал он прямо.

Внутри кольнуло, но виду я не подал.

— Ей выбирать, — хлопнул он меня по плечу.

Я только кивнул, потому что говорить больше было нечего. Дальше решал не отец, а она.

Разговор с Катериной Ивановной начал я, видно, неловко. Сначала сказал, что позволение просил.

— Вы, значит… решились.

От её холодного тона аж под рёбрами заныло.

— Решился.

— Ежели ищете жену покорную да тихую, так это не ко мне. — она вздёрнула подбородок. — Я не из тех, кто станет молча и покорно внимать воле мужа.

— Это мне известно лучше прочих. Вы уже изволили отчитать меня в моей же конторе.

Она вспыхнула, фыркнула и лёд в её глазах дал трещину.

Я усмехнулся и сам удивился, как вдруг стало легче дышать: выходит, не так уж она ко мне холодна.

— У меня дети, и я не могу… — она запнулась.

— Позвольте, Екатерина Ивановна, ухаживать за вами чин чином, — мягко перебил я. — А там — ежели у нас ладком сложится, то и детское согласие сыщем. И благословение на брак.

Она посмотрела прямо.

— Позволяю.

Она кивнула и вдруг, совсем по-женски, заправила прядь волос за ухо. Я невольно замер, любуясь.

Спохватившись, поклонился, и развернулся к двери, когда за спиной прозвучало:

— Алексей Тимофеевич… постойте.

Она остановилась совсем рядом, протянула руку к моему вороту, поправив складку. Будто мальчишку приводила в порядок. Я замер, глядя на её руку. Тонкие пальцы стряхивали невидимые пылинки. А я не знал, что делать с собственными руками, куда деть их, чтобы не выдать себя.

Я ждал, что она отдёрнет руку, скажет: «вот и всё» — и отойдёт. Но её ладонь скользнула ниже по моей груди.

Я не смог удержаться. Осторожно, но крепко перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал.

Она стояла совсем близко, не опуская глаз, смотрела прямо. И стоило мне разжать пальцы, как её ладонь снова легла мне на грудь.

Тепло её руки прошло сквозь сукно, сквозь рубаху — прямо туда, где билось сердце.

— Вы… — начала она.

Я обнял её. Не выдержав, наклонился и накрыл её губы своими. Она напряглась, высвобождая руки, — и сердце у меня ухнуло. Сейчас оттолкнёт или ударит, наказывая за дерзость. Но её ладони скользнули по моим плечам выше — к шее, к затылку. Пальцы запутались в моих волосах, притянули меня ближе — и в глазах у меня потемнело. Из груди вырвался сдавленный вздох.

Я чувствовал её дыхание — горячее и неровное. В груди стало тесно. Я приподнял её, прижимая ближе, и на миг забылся — хотелось удержать, ощутить рядом всю, без остатка.

Да опомнился. Не посмел бы опозорить её.

С трудом оторвался от её губ.

Её лоб уткнулся мне в грудь. Мы дышали так, словно пробежали полверсты по морозу. Смотрел сверху на её лицо — на опущенные ресницы, на румянец, на припухшие, алые губы. Ещё миг — и я уже не совладаю с собой.

С трудом разжал руки.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я провёл большим пальцем по её щеке, и сказал, не узнавая собственного голоса:

— Прости…

Она не ответила словами.

Только подняла руку и положила ладонь мне на щёку, нежно погладив.

От её ласки у меня перехватило горло.

Я отстранился, тяжело выдохнул и заставил себя сделать шаг назад.

Катерина Ивановна опустила руку и ровным голосом сказала:

— Теперь… идите.

Я кивнул, не доверяя своему голосу и вышел во двор. Мороз ударил в лицо, пытаясь привести меня в чувство.

…Я моргнул, возвращаясь в настоящее.