Если бы не моя малышка - Кейт Голден

торопливо проводят через охрану, мимо людей, устанавливающих свет и дымовые машины. Вокруг тащат колонки, провода, кто-то кричит про изоленту. Похоже, изолента — валюта этого мира.

И тут я понимаю, что Лайонел — единственный человек в музыкальном бизнесе, кто носит костюм и галстук. И я уже обожаю его за это.

— Классные у тебя кроссовки, — говорю я искренне. Черные, идеально чистые Skechers. Я не видела Skechers со времён детсада и не знала, как скучала по ним. Но уж точно никогда не видела, чтобы их носили с костюмом.

— В этой индустрии надо быть готовым ко всему, — произносит он с серьёзностью генерала. Пот с его лба можно было бы собрать, чтобы искупать утёнка. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не протянуть ему салфетку.

— Клементина!

Мы синхронно оборачиваемся. Перед нами женщина, и я сразу понимаю, что это Джен Гэблер, тур-менеджер Холлорана. Она выглядит именно так, как звучит её имя.

Лет тридцати с небольшим, стильная стрижка до плеч — вроде бы небрежная, но я вижу: на такую укладку и покраску ушло больше денег, чем на мою машину. Чёрные джинсы, расстёгнутая рубашка — типичный образ «модель вне подиума», как говорила Эверли. Пальцы — сплошь в золоте и бриллиантах, кольца наложены друг на друга, будто она собирается отбиваться руками от врагов.

— Привет! — говорю я, чуть чересчур бодро. — Спасибо большое за…

— Слава богу, — выдыхает она, глядя на Лайонела, перебивая меня. — Она симпатичная.

— Знаю, — соглашается он, оценивающе глядя на меня. — Я подумал то же самое.

Предатель. Я хмурюсь, а он только виновато пожимает плечами.

— Так, — говорит Джен с фальшивой улыбкой. — В гримёрку. Ты порвёшь зал!

— А гардероб? — уточняю я.

Она отмахивается рукой, как от назойливой мухи.

— Холлоран просит, чтобы все были в том, в чём им удобно. Но чтобы было немного с изюминкой. Удобно, но стильно, понимаешь?

Я не понимаю, но говорю:

— Конечно, без проблем, спаси...

Не успеваю договорить: меня уже тащат дальше по коридору. Похоже, мои «счастливые» джинсы и белая майка пойдут в бой. Мы проходим мимо ряда чёрных занавесов, за которыми слышен шум — скрип металла, движение инструментов. Там сцена. У меня в животе что-то падает.

Нет, порхает. Стой. Не начинай.

Пока мы идём по тёмному коридору, уставленному постерами великих блюзменов, Лайонел что-то пишет в телефоне и говорит:

— Внутри тебя ждёт Молли. Она поможет с макияжем. Вот мой номер, — мой телефон звенит в кармане. — Пиши, если что-то нужно. И выключи перед выходом на сцену, само собой.

И он исчезает за поворотом, крича на кого-то, кто держит только шесть стаканов кофе вместо семи. А я остаюсь стоять перед дверью с надписью Женская гримёрка.

Как бы я ни старалась сдержаться, бабочки в животе уже запорхали. Сердце бьётся часто, рот пересох. Я не боюсь сцены — просто осознаю, что влипла по уши. Здесь невозможно не облажаться. Я не репетировала. Я не знаю солиста. Я выступала максимум перед сотней людей.

Но отступать поздно. Время не ждёт. Я не могу подвести маму, Майка, Эверли, Джен, Лайонела и всех этих людей… или хотя бы тех, кто считает, что я «вроде бы симпатичная».

Я делаю несколько глубоких вдохов, выключаю телефон, как велено, и толкаю дверь.

Комната для переодеваний оказалась гораздо спокойнее, чем я ожидала. Наверное, потому что Лайонел — это настоящий ураган из хаоса, а здесь всё тихо. Даже умиротворённо.

Внутри всего три женщины. Одна — пугающе красивая: роскошные чёрные кудри, безупречная бронзовая кожа, на ней тёмное платье-комбинация поверх прозрачного сетчатого топа. Она идеально проводит подводкой по веку перед зеркалом под мягким светом ламп и, заметив, как я закрываю за собой дверь, кивает мне подбородком в знак приветствия.

На диване лежит женщина, которой я бы дала лет сорок с небольшим. На ней поношенные, не завязанные ботинки Dr. Martens и мешковатые вельветовые штаны, во рту зубочистка.

— Привет, — говорит она хриплым, низким голосом. — Ты бэк-вокалистка?

— Да, — мой пульс немного успокаивается от её спокойного тона. — Я Клементина.

— Рен, — произносит она, не вынимая зубочистку. — Располагайся.

Последняя девушка сидит на табурете у складного стола, скрестив ноги. У неё коса и нос, усыпанный веснушками, зарыт в ноутбук.

— Дай мне пару секунд, — говорит она, не поднимая глаз.

— Без проблем, — отвечаю я. На самом деле, передышка мне только на руку.

Из Bluetooth-колонки играет Spice Girls — у меня предчувствие, что это выбор Веснушки. На столе горит дешевая свечка, стоящая рядом с девушкой в сетчатом топе. Я сажусь на другое красное бархатное кресло перед зеркалом.

— Можешь пользоваться моей косметикой, — предлагает Сеточка.

— Спасибо, — мой голос звучит немного слишком тонко.

— Молли, — говорит она, протягивая руку, другой продолжая наносить бронзер.

— Клементина, — пожимаю её ладонь.

— А я Инди, — добавляет Веснушка, закрывая ноутбук. — Прости, нужно было загрузить пару снимков в последний момент.

Моё лицо, должно быть, выражает непонимание, потому что Инди поясняет: — Я не из группы. Делаю фото, видео, веду соцсети Холлорана во время тура. Рен играет на барабанах, а Молли — ведущий бэк-вокал.

В дверь стучат, и мы с Инди оборачиваемся, хотя Молли и Рен не двигаются.

— Войдите, — зовёт Инди.

В комнату входит парень, которому едва удалось протиснуться в дверной проём. Ростом он, наверное, около метра восьмидесяти, но широкий, сплошные мышцы. На бицепсах выцветшие татуировки, бейсболка надета задом наперёд.

— Проверка микрофонов, — произносит он с густым бостонским акцентом.

— Пит, это Клементина, замена вокалистки, — говорит Инди. — Клементина, это Пит. Наш звукоинженер.

— И по совместительству главный весельчак, — ухмыляется он. Я тоже улыбаюсь — его улыбка заразительна.

Когда Молли издаёт недовольный звук, он добавляет:

— Не слушай её. Молли считает меня смешным.

Молли тяжело вздыхает — что-то вроде ага, как же — и не удостаивает его взглядом. Вместо этого наносит ярко-красную помаду, медленно смыкая губы и проводя подушечкой пальца по нижней губе.

Пит явно заворожён, сглатывает — и, если честно, я тоже. Даже Рен наконец откладывает свой Newsweek.

Я продолжаю рассматривать Молли, даже когда пытаюсь накрасить ресницы — и чуть не тычу себе щёткой в глаз. Издаю писк, как мышонок.

— Не переживай, — говорит Инди, снова стуча по клавишам. — Молли на всех так действует.

— Чертовски верно, — бормочет Пит.

Кроме этого, макияж у меня выходит вполне приличный, хоть мои пепельно-русые, волнистые волосы и огромные карие глаза блекнут на фоне красоты Молли. Она как пантера — или чёрная вдова: прекрасна в стиле «осторожно, может убить». Понимаю, почему никто не может отвести от неё взгляд.

Инди кажется