Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

— Садитесь, — сигарета висит у него на губах. — У нас плотный график, и мы опаздываем на пять минут.

— Ты хочешь сказать, что сам опоздал на пять минут, — парирую я, скрещивая руки.

Он сердито смотрит.

— Хочешь поболтать или хочешь уехать? Садитесь сзади и… — он останавливается, пересчитывая нас, и хмурится. — Где Лейла?

Мои глаза горят, и я борюсь с пустотой в животе, отводя взгляд. Выражение лица Ама становится серьезным.

— Так значит на одну плату меньше, — говорит он, и хотя его тон не злой, во мне нарастает желание ударить его.

Рука Кенана давит мне на плечо, и он кивает мне. Нерешительно открываю дверь, и Юсуф садится первым, затем Лама и Кенан. Я сажусь, и Лама садится на колени Кенана. Мы оставляем переднее сиденье пустым, желая быть ближе друг к другу.

Ам разворачивает машину, его глаза отражаются в зеркале заднего вида. Он выезжает на дорогу, и когда я смотрю в окно, мое тело начинает дрожать от предвкушения и грусти. Мы проезжаем по узким улочкам, приближаясь к границам Свободной Сирийской Армии.

— Ты получил эти синяки, когда военные ворвались в больницу? — спрашивает Ам Кенана, глядя на него в зеркало.

— Да, — отвечает Кенан. Его голос все еще полон вины.

— Они будут проблемой для нас? — спрашиваю я, обхватив его руку своей, прижимая его к себе.

Ам управляет одной рукой, другой стряхивая пепел с сигареты.

— Было бы лучше, если бы у него их не было, но охранники не доставят нам никаких проблем, пока я дам им денег. Первая граница через несколько минут.

Мои мышцы сжимаются, мое сердце колотится, и я смотрю на Кенана и вижу тот же страх в его глазах. Даже если Ама никогда раньше не останавливали, это не значит, что этого не произойдет сегодня. Умы и сердца могут меняться. Солдаты, с которыми он заключил сделку, могли устать от их соглашения.

Наконец, мы выезжаем из Старого Хомса, проезжая мимо танка, украшенного флагом революции.

Чуть дальше впереди появляется военная граница. Я узнаю ее по толпе солдат и веренице машин, стоящих друг за другом. Чем ближе мы подъезжаем, тем громче становятся голоса, и я слышу крики. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть, боясь, что само движение насторожит их. Ам сворачивает в дальний край, и из своего окна я вижу, как трое солдат пинают человека, распростертого на земле. Каждый удар заставляет меня подпрыгивать, и рука Кенана сжимается вокруг моей.

— Не смотри, — шепчет он, и я отвожу глаза, сверля дыры в коленях. Я все еще слышу, как человек воет от боли, и мое горло сжимается.

Боже, пожалуйста. Если мы не пройдем, то не позволяй им забрать нас, я усердно молюсь. Пожалуйста, позволь им убить нас.

Ам останавливается перед солдатом в темных армейских очках. Его черные волосы зачесаны назад, и он выглядит скучающим. Ам опускает окно и говорит:

— Доброе утро. Как ты?

— Все в порядке, — отвечает солдат, прежде чем наклонить голову в сторону, чтобы осмотреть нас сзади.

Я чувствую прикосновение его взгляда и снова приклеиваю глаза к коленям. Я слишком напугана, чтобы взглянуть на Кенана, его брата и сестру, чтобы проверить, делают ли они то же самое.

— Опусти заднее окно, — говорит солдат, и Ам нервно смеется.

— Это обязательно? Мы…

— Опусти его, — резко говорит солдат. Окно протестует, когда Ам его опускает.

Мое сердце у меня в горле. Солдат кладет обе руки на край окна. Я чувствую, как его винтовка стучит по крыше машины, и порез на моей шее начинает жечь.

— Куда ты направляешься? — спрашивает он, и мы все замираем.

Я прочищаю горло, и прежде чем я успеваю что-либо сказать, он говорит:

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Его голос тихий, но в нем нет никакой ошибки в смертоносности. Я тяжело поворачиваюсь к нему.

— Тартус, — говорю я, и мой голос срывается.

Его губы извиваются вверх, удивленные.

— Тартус? Что ты там будешь делать?

Он играет со мной, как кошка играет с мышкой. Он изучает капельку пота, прокладывающую дорожку по моей щеке.

— Навещать семью, — лгу я, надеясь, что он не услышит этого в моем голосе.

Он ухмыляется, одни зубы и без тепла.

— Семья.

Он говорит это дразняще, как будто мы с ним знаем какой-то секрет. Его глаза впиваются в мои, и он ждет, когда я начну ерзать. Но я сопротивляюсь. Наконец он кивает Кенану и спрашивает:

— Что с тобой случилось?

Я ненадолго закрываю глаза. Пожалуйста, позволь им убить нас.

Кенан наклоняет голову, пытаясь проявить хоть каплю гордости. Я сжимаю его руку, молча умоляя не обращать на это внимания.

— На меня напали, — отвечает он натянуто вежливым тоном.

— Они хорошо с тобой справились, не так ли? — спрашивает солдат.

Челюсть Кенана сжимается.

— Да.

— Ты уверен, что это не потому, что ты протестовал и получил по заслугам? — небрежно говорит солдат, и ужас почти останавливает мое сердце.

Юсуф и Лама становятся статуями. Даже Ам резко выпрямляется, прежде чем повернуться на сиденье.

— Я бы не стал брать преступников в свою машину, — говорит он, как будто сама эта идея его оскорбляет.

Лицо Кенана ничего не выдает, но я чувствую, как он напряжен.

— Да.

— А как насчет того, чтобы я проверил ваши вещи, чтобы убедиться, что никто из вас не представляет угрозы для этой страны? — спрашивает солдат.

У нас нет ничего, что могло бы нас уличить, но для него это не имеет значения. Если бы он хотел, он мог бы выдать лимоны за бомбы. Заявить, что флешка с моими семейными фотографиями заполнена секретной информацией.

Но я знаю, что делает солдат. Пытки бывают не только физические.

Мои руки дрожат, когда держу сумку, и я смиряюсь с этой участью.

Я никогда не увижу Средиземное море.

Он выхватывает ее и расстегивает, затем яростно вытряхивает, все внутри рушится и катится прочь. К счастью, мой паспорт, школьный аттестат и золото спрятаны в маленьком кармане. Он не комментирует странности того, что я взяла с собой для посещения семьи. Он знает, куда мы на самом деле направляемся.

— Все чисто, — лениво говорит он, бросая сумку на землю. — Забирай свое дерьмо.

Я бросаю взгляд на Кенана, прежде чем открыть дверь и наклониться, чтобы собрать свои выброшенные вещи.

Унижение прожигает меня. Мои джинсы измазаны грязью и острые камешки колют мне руки. Один лимон упал под машину. Схватив его, я выпрямляюсь, подавляя ненависть в