Шрамы Анатомии - Николь Алфрин

Более чем охотно, я подхожу сзади, обнимая её за талию и кладя подбородок ей на плечо. Я целую её в ухо, и она прислоняется к моей груди, довольный вздох срывается с её губ.

— Это всё, о чём ты мечтала? — дразню я, зная, как она была взволнована.

— Определённо, — говорит она, ленивая улыбка украшает её губы.

Я оставляю серию поцелуев на её шее, пока она наблюдает за океаном и небом, меняющим цвета за ним.

— Ты часто приходил на этот пляж? — спрашивает она, и я знаю, что она слегка зондирует меня, ища ответы о моём детстве.

— Раз или два, — признаюсь я смутно, мои губы всё ещё прижаты к её шее. — Я редко когда приходил на пляж.

Это правда, я был на пляже всего несколько раз. Большинство из них были, когда я учился в старшей школе, сбегая, чтобы посетить вечеринки поздно ночью, которые обычно разгонялись копами. Ни один из моих приёмных родителей не был фанатом этого. Но я представляю, что в голове Оливии мой опыт здесь наполнен семейным весельем и солнечным светом.

Она мычит в знак согласия.

— Может быть, однажды ты мог бы показать мне все места, куда ты ходил. Твой дом, школу, куда угодно, — говорит она, и я слышу нерешительность и нервозность в её голосе, зная, что я не буду слишком гореть этой идеей.

Я вздыхаю ей в плечо и нежно поворачиваю её к себе, убирая волосы с её лица.

— Хотел бы я, но я даже не могу сосчитать количество разных домов и школ, куда меня отправляли, когда я был ребёнком. Я никогда не оставался на одном месте надолго, и все дома, в которых я жил с матерью, были либо заброшенными, либо дерьмовыми квартирами, принадлежащими её паршивым парням. Я не хочу, чтобы ты это видела, — признаюсь я с чувством стыда.

Я вижу, как её глаза наполняются печалью. Она берёт моё лицо в свои руки, вставая на цыпочки, чтобы оставить нежный, понимающий поцелуй на моих губах.

— Хорошо, — шепчет она, прислоняясь щекой к моей груди, её руки крепко обнимают мою талию.

Я глажу её волосы, кладя подбородок на макушку. Между нами воцаряется тяжёлая тишина; единственные звуки — это волны, разбивающиеся о берег.

— Ты хочешь увидеть свою бабушку? — спрашивает она, нарушая тишину.

Я закрываю глаза, задерживая дыхание.

— Ты расстроишься, если я не захочу её видеть?

Она колеблется мгновение.

— Нет, — Я могу сказать, что она лжёт, что моё нежелание видеть бабушку беспокоит её, что беспокоит меня, потому что я не хочу её разочаровывать.

— Я просто не хочу, чтобы ты однажды пожалел об этом, когда будет слишком поздно, — признаётся она тихо в мою грудь, и мои руки инстинктивно сжимаются вокруг неё.

О, моя милая девочка.

Пожалею ли я об этом однажды? Вероятно, нет.

Но затем мой разум странным образом переносится на десять лет вперёд, когда у меня есть свой собственный дом и семья, пара детей бегает вокруг. Две маленькие девочки с большими медовыми глазами и карамельными волосами проникают в моё видение, и мой желудок сжимается, когда я думаю о том дне, когда они спросят о своей бабушке, и, возможно, о своей прабабушке, наряду с другими аспектами моей жизни. Хотя я, возможно, никогда не позволю им встретиться со своей никчёмной бабушкой, и я понятия не имею, кто их дедушка, может быть, я мог бы по крайней мере дать им позитивный взгляд на их прабабушку.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем медленно выдохнуть.

— Хорошо.

Оливия напрягается в моих объятиях, отстраняясь, чтобы рассмотреть моё лицо.

— Хорошо?

— Да, я пойду повидаться с ней.

Она смотрит на меня скептически, маленький хмурый взгляд портит её лоб.

— Я не хочу заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь.

Я качаю головой.

— Нет, ты права. Это, вероятно, последний раз, когда я увижу её. Я мог бы и сходить. У неё, вероятно, не было посетителей годами.

Её черты сглаживаются, и её глаза становятся мягкими. Она наклоняется и прижимает свои губы к моей шее.

— Как насчёт того, чтобы пойти к ней после ужина сегодня вечером? — предлагаю я, честно говоря, желая поскорее покончить с этим общением. К тому же, если мы пойдём сегодня вечером, это ограничит количество часов, которые мы сможем там пробыть.

— Конечно, если ты этого хочешь, — говорит она, глядя на меня своими большими карими глазами, заставляя меня таять.

— Да, я хочу.

После ужина мы отправляемся в дом престарелых моей бабушки, который сильно пахнет антисептиком и смертью, что заставляет меня чувствовать себя очень неловко. Медсестра ведёт нас в большой обеденный зал, где сидят постояльцы. Она подводит нас к круглому столу, где сидит одинокая, хрупкая пожилая женщина, и я почти не узнаю её.

— Миссис Миллер, — говорит медсестра, повышая голос немного и кладя нежную руку на плечо моей бабушки, чтобы привлечь её внимание. — К вам кто-то пришёл.

Моя бабушка перестаёт ковырять пудинг в чашке перед собой пластиковой ложкой и поднимает на меня взгляд, её глаза светлеют. — Брайан! — говорит она весело. Достаточно близко, я полагаю. Из-за её деменции, я удивлён, что она вообще узнаёт меня.

Медсестра вежливо улыбается, извиняется и направляется обратно к стойке регистрации.

— Привет, бабушка, — говорю я, неловко делая шаг вперёд, чтобы наклониться и обнять её одной рукой. Мой желудок сжимается от осознания того, что это один из немногих раз, когда мне довелось её обнять. И это, скорее всего, мой последний раз.

— О, боже мой, ты так вырос! — Она смотрит на меня с удивлением. — Сколько тебе сейчас лет, двенадцать? — спрашивает она совершенно серьёзно.

Я прочищаю горло.

— Э-э, нет. Мне вообще-то двадцать два.

Её тонкие губы сжимаются в смущённом, недоверчивом хмуром взгляде.

— Это моя девушка, Оливия, — говорю я, меняя тему и протягивая руку Оливии. Она кладёт свою руку в мою и делает шаг вперёд, в поле зрения моей бабушки.

— Здравствуйте, приятно познакомиться, — говорит Оливия мило, несмотря на то, что застенчиво прижимается ко мне.

Глаза моей бабушки расширяются от удивления и радости.

— Боже мой, какая же ты хорошенькая, — говорит она, восхищаясь ею.

Оливия сильно краснеет и благодарит её.

Мы с Оливией садимся рядом с моей бабушкой за стол, Оливия берёт на себя инициативу в разговоре, поддерживая лёгкие и общие темы. Я вижу, как моя бабушка рада посетителям, даже если она едва знает, кто мы.

Мы