Чужие дети - Лина Коваль

Это мой первый дом.

Первый после Шувалово.

Дом, который я почувствовала своим.

Мне хотелось, чтобы все здесь говорило о нас. И у меня получилось!

Ну, почти…

Гипнотизирую яркие тлеющие угли и, прислушиваясь к звукам на втором этаже, прикрываю веки, а когда неожиданно их распахиваю, прямо передо мной оказываются нос и губы Адама.

Он тоже лежит на полу, только в обратную от меня сторону.

На одном уровне — лишь наши лица.

— Привет, — ласково целует мой лоб и мягко обхватывает шею сзади.

Приятно массажирует ее под волосами.

— Привет, — я расслабленно улыбаюсь и тоже отправляюсь в тактильное путешествие: поглаживаю покрытый колючей щетиной подбородок и подушечкой большого пальца. — Адам?

— М?

— Все спят?

— Все… спят.

Я прикрываю глаза и медленно-медленно, маленькими глоточками вдыхаю наше счастье. Такое искреннее и живое, тающее на губах, как сахар. Счастье, которое не прописать ни в одном сценарии, не сыграть в самом лучшем кино и никому-никому не показать, потому что не поверят.

— Катя, — Адам подпирает висок ладонью.

— Что? — тоже приподнимаюсь.

— Вообще-то, я заказывал столик на сегодня в «Годунове»…

— Ого! — вспоминаю то место, где мы с Адамом впервые обедали. — Почему именно там?

— Потому что я еще тогда понял, что ты — моя.

— Вот как?

Я тогда от волнения заказала сырный суп, который не очень люблю, но Варшавский так неотрывно на меня смотрел, что я не замечала вкус. Мы оба были молоды и влюблены. Это чувствовалось буквально во всем. В каждом прикосновении, в каждом взгляде. Именно в тот день я поняла, что это мой мужчина.

Мой будущий муж.

Мой навсегда.

— А еще я заказал кольцо и должен был забрать его у ювелира после обеда, но сначала из училища сбежал Коля, а потом ты сбежала от меня. Пока я вызванивал Григоровичей, твоего братца и разбирался со Стефаном, рабочий день закончился.

— Ничего страшного, — я счастливо прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы внутри. — Заберем завтра.

— Я больше не могу ждать. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой, Катя! — хрипло говорит Адам. — Снова.

Мое дыхание сбивается.

— Я согласна! Конечно, я согласна. Я тоже тебя люблю.

Точно знаю, что на этот раз я стану Варшавской официально. У нас должна быть одна фамилия. Так будет правильнее. Мне больше не нужны бонусы и привилегии, которые дает принадлежность к Шуваловым-Бельским. Я поняла, что за все это приходится платить. Порой слишком дорого. Я больше не хочу платить собственным счастьем.

— Тебе придется сейчас хорошенько подумать, — размеренно продолжает мой будущий муж. — Если у тебя еще остались неразрешенные вопросы. То, что ты мне не рассказала или забыла рассказать, но тебя это беспокоит… — с укором напоминает о нашем с Аней расследовании. — Давай решим это сейчас.

Я едва сдерживаю улыбку. Иногда он бывает слишком последовательным и рациональным. Эта его прибалтийская холодность, которая так идет моей русской импульсивности.

Кстати, о ней…

Мне кажется пора сказать ему. Ведь это единственное, что меня теперь беспокоит.

— На самом деле, есть кое-что… — я игриво закатываю глаза и пальчиками прохожусь по его плечу.

— И что же это? — Адам принимает серьезный вид.

— Как тебе сказать…

— Говори.

— Точно?

— Я все решу.

— Ну ладно, — я сдаюсь и быстро его целую.

Несколько раз.

В губы.

— Давай, Катя!

— Я хочу… перекрасить эту стену!

— Всего-то? — Адам ловко поднимается и похватывает меня на руки. Несет на второй этаж. — Если хочешь, мы можем ее снести…

Эпилог. Адам

Спустя восемь лет

— Ты мне изменил…

Катины большие глаза полны слез. Они заполняют радужку прозрачной пеленой и прерывисто скатываются по щекам, погибая под тонкими, дрожащими пальцами.

— Мой муж мне изменил… Я поверить не могу… Чего тебе не хватало? Чего? Ты хотел детей — я родила тебе детей. Одного, второго, третьего… Ты хотел, чтобы я была хозяйственной, — смотрит в сторону и сжимает пересохшие бледные губы. — Так, наш холодильник ломится от домашней еды, а я не пользуюсь услугами клининга — сама со всем справляюсь. Ты хотел умелую любовницу — я старалась быть такой: раскрепощенной и вульгарной в постели. Все как ты, черт возьми, хотел.

— Я…

— Не отвечай. Не смей мне отвечать! — выкрикивает с катарсисом в голосе.

— Почему?

— Все эти вопросы не для того, чтобы ты на них отвечал. Поверь, я переживу без твоих ответов. Слышала, измена мужчины начинается с того, что женщина изменяет себе. Предает себя в мелочах. Свои желания и мечты ставит ниже интересов мужа. Только я считаю, это все это ерунда… Придумал какой-нибудь кобель, вроде тебя, чтобы даже в измене обязательно обвинить жену. Не он предатель, а она сделала что-то не так…

— Я так не считаю.

— Мне все равно, что ты считаешь. Уходи… Навсегда уходи.

Лицо Кати на экране уплывает.

Крупный план сменяется общим.

Я хмурюсь, потому что уже вижу завал из бликов, но решаю убрать их на монтаже.

Мы слишком торопимся.

— Стоп. Снято. На сегодня смена закончена, — поглядываю на часы и объявляю в микрофон. — Все молодцы, особенно Катерина Антоновна. Она здесь самая красивая и талантливая из нас.

На площадке слышатся смешки. Не злые, у нас здесь все по-доброму. Других людей стараюсь рядом не держать.

Пока с моей супруги снимают микрофон-невидимку, она, все еще заплаканная, с легким укором смотрит на меня через всю студию и в компании ассистентки отправляется в гримерку.

— Любишь ты ее смущать, Адам! — стыдит Глафира, не поднимая глаз от планшета.

— Я просто не стесняюсь говорить правду, — вытягиваю ноги, наконец-то расслабляясь.

— Ну-ну. А что мы будем делать с завтрашней сменой? — поглядывает на световиков, разбирающих лампы.

— Убери. Скажи, что мы заболели.

— Все?

— Скажи, что все.

— Заболели они, — она приятно ворчит, поправляя очки. — Никто не хочет работать.

— Хорошо, что ты у нас есть… — усмехаюсь.

— Без меня бы давно обанкротился.

— Это правда…

— До сих пор вспоминаю, какой бардак в документах за полгода устроили. Потому что людей надо