Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Привет, дочка. Сейчас оладушки будут, горячие, с клубничным вареньем. Как дежурство?

— Нормально, мам. Я не хочу есть, — отвечаю слишком тихо.

Её взгляд становится тревожным. Ну кто вообще откажется от её оладушек — пышных, золотистых, сладких? Только человек, у которого всё внутри сломалось. Но я уже закрываюсь в комнате и падаю на кровать.

Пальцы сами тянутся к губам. Эти губы сегодня впервые целовали по-настоящему. И как целовали… ни один роман так не опишет. Это было слишком откровенно, слишком грязно и интимно. Словно это был не поцелуй, а сам акт — обнажённый, беспощадный, без прикрас.

Для него, наверное, это привычно. Для меня — откровение. Говорят, первый никогда не забывается. Так и есть.

Не забывается и на следующий день, когда иду в больницу к Кате. Не забывается и через неделю, когда встречаю её после выписки. Она совсем не похожа на прежнюю весёлую девчонку. Глаза потускнели. Слишком хорошо она поняла, куда ведут беспорядочные связи.

— Спасибо, что встретила, Оль, — говорит она тихо. — Больше никто не пришёл, представляешь? У матери ещё тур не кончился, отец занят новой семьёй. Слушай… а тот парень, ну, который был в ту ночь…

— Не знаю, Кать. Он забрал тех мужчин и больше не появлялся.

А сама думаю: я ждала. Ох, как ждала. Что он заявится. Подкараулит. Придёт под чужим именем, чтобы вернуть книгу. Столько версий напридумывала, что сама в них путаюсь.

Влюблённость — прекрасное чувство. Но с каждым днём оно становится всё болезненнее. Потому что я не знаю, почему он не приходит. Потому что забыл меня? Или потому что мёртв?

И страшнее всего, что второй вариант кажется легче. Ведь кому захочется признаться: для мужчины ты была лишь случайной попутчицей, временной остановкой на его длинном пути.

Вечером я снова лежу в комнате, притушив свет настольной лампы. За окном — сумерки, фонари только загораются, и их жёлтые круги тянутся в стекле, как усталые глаза.

Я не могу найти себе места. Читаю — не вижу букв. Слушаю музыку — слова проходят сквозь меня. Даже мамины шаги по кухне раздражают: будто она дышит слишком громко, а мне нужно услышать что-то другое.

Каждый звук в подъезде — будто удар в сердце. Щёлкнула дверь этажом ниже — я вскакиваю, замираю, прислушиваюсь. Шаги по лестнице — он? Или сосед? Металлический скрежет ключа в замке чужой квартиры — и я снова проваливаюсь в пустоту.

Я ловлю эти крошечные звуки, как сигналы, как доказательства, что мир всё ещё живёт. Но мне нужен только один шаг, одно дыхание за дверью — его. И я выматываю себя этим ожиданием.

Я представляю, как он мог бы появиться:

Сначала тихий звонок. Я открою, и он будет стоять, опершись на стену, с этой своей усталой усмешкой. Скажет что-то вроде «Книгу забыл».

Или не будет звонка — просто войдёт, как в ту ночь, и встанет в дверях, высокий, тёмный, с глазами, которые прожигают.

Но за дверью пусто. Лифт гудит, уезжает, и я понимаю, что снова накрутила себя зря.

Закрываю глаза, засовываю руки под щёки, но всё равно вижу его. Эти губы, жестокие и нежные одновременно. Его запах. То, как сердце тогда ударилось о рёбра так, что больно стало дышать.

И чем больше проходит времени, тем сильнее страх: а вдруг я никогда его больше не увижу? А вдруг эта ночь останется единственной?

Внутри становится холодно, будто в комнате приоткрыли окно и впустили зимний сквозняк. Я натягиваю на себя одеяло, но холод не уходит. Он сидит во мне — оттого, что я не знаю, жив ли он.

И вот тогда мне впервые приходит мысль:

Если бы он погиб — может, было бы легче. Тогда всё объяснимо. А если он жив и просто не пришёл… значит, я ему не нужна.

От этой мысли хочется кричать, но я только сильнее вгрызаюсь зубами в подушку, давлю крик внутри.

Глава 9

Всю следующую неделю я сдаю экзамены. Выхожу из аудиторий с пустой головой, будто все знания вытряхнули силой, а внутри осталась только одна мысль: он не пришёл. Каждый день я жду, что увижу его силуэт в коридоре института, на остановке, у дверей библиотеки. Но вместо этого — только привычные лица одноклассников, их усталые шутки про билеты и шпаргалки.

По вечерам общаюсь с Катей. Она почти не выходит из дома: сидит на диване, укутавшись в плед, с ноутбуком на коленях. Смотрит сериалы без звука, будто боится громких слов. Иногда мы вместе пьем чай, и я чувствую, как её мир сузился до этих стен. Она всё ещё не смеётся как раньше, и в её взгляде — какое-то новое знание, тяжёлое, взрослое.

— Спасибо, что заходишь, Оль, — часто говорит она, поправляя волосы. — Если бы не ты, я бы вообще забыла, как люди выглядят.

Я улыбаюсь, но сама понимаю: мы обе изменились в ту ночь, только по-разному. Она словно выжата, а я — наоборот, полна какой-то опасной, жгучей энергии, которую некуда девать.

Проходит две недели. В одно тёплое июньское утро я решаю навестить её сама. Беру пакет с фруктами, которые купила на рынке, и иду по знакомой улице. Солнце жгёт плечи, асфальт расплавляется под ногами, а в голове всё крутится одно: а если он жив, почему он не пришёл?

Поднимаюсь по лестнице в её подъезде, чувствую, как сердце снова уходит в пятки — будто жду не её, а его. Смешно.

— А что на учёбе? Экзамены уже кончились? — спрашивает Катя, поправляя плед на коленях.

— Меня завалили на истории искусств, — признаюсь, опуская пакет с фруктами на стол.

— Шутишь? Ты же лучше всех её знаешь. Ты же вечно с Петровичем споришь.

— Ну, очевидно, доспорилась. — усмехаюсь, но внутри до сих пор ком. — Он начал задавать такие вопросы, которых не было в теме. Более того, я откапала информацию о них в старых советских изданиях. Так что… он меня завалил. Понятия не имею, зачем.

Катя округляет глаза.

— То есть ты можешь вылететь с бюджета?

— Кать, а с чего ты взяла, что я на бюджете? — я фыркаю, снимаю ветровку и сажусь рядом. — За меня братья платят.

— Ого, правда? Богатые, что ли?

— Да, — не удерживаюсь и смеюсь, качая головой. — Только не обольщайся: они оба крепко женаты.

— Да я так, просто спросила, — машет рукой. Но глаза у неё хитрые,