Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

Она водит журналистов по нашим самым «отремонтированным» местам, подсовывает им для интервью наших самых воодушевленных студентов, и к концу дня я понимаю, что журналисты – в полном восторге.

Когда статьи выходят, эффект превосходит все мои самые смелые ожидания.

На академию обрушивается настоящий шквал внимания. Количество писем от желающих перевестись к нам утраивается. Но самое главное – на нас, наконец, снова обращают внимание спонсоры.

Сначала – робко, осторожно. Местный пекарь предлагает поставлять нам выпечку для столовой в обмен на табличку «Официальный поставщик Академии Чернолесья». Владелец книжной лавки – готов поставлять пергамент и чернила со скидкой.

Это мелочи, но от них на душе становится так тепло! Нас снова замечают! С нами хотят работать!

А потом ручеек превращается в поток.

Глава гильдии торговцев предлагает переформатировать экономический факультет с упором на международную торговлю и готов выделить под это средства. Богатый землевладелец готов полностью профинансировать восстановление теплиц в обмен на право первым выкупать урожай редких лунных лилий. Наша преподавательница травологии, госпожа Элоиза, просто в восторге от такого предложения и готова взять все на себя.

Я сижу в своем кабинете, заваленная этими письмами, и чувствую себя так, словно выиграла в лотерею. Мы не просто выжили, мы становимся популярными.

И вот, в разгар этого безумия, в один из солнечных дней, Камилла приносит мне конверт.

— Это вам, госпожа ректор, — говорит она, и в ее глазах пляшут лукавые искорки. — Только что доставил курьер.

Он отличается от всех остальных. Плотный, кремовый пергамент, каллиграфический почерк, и вместо обычной сургучной печати – капля застывшего темного воска с оттиском… дракона.

Мое сердце пропускает удар.

Я медленно вскрываю конверт. Внутри – всего одна строчка, написанная знакомым, размашистым почерком.

Но от этих нескольких слов у меня вспыхивают щеки, а по телу разливается такая теплая, такая волнующая, такая пьянящая волна, что я забываю, как дышать. 

Глава 55

“Предлагаю отпраздновать. Завтра в 7. Я заеду”

Я смотрю на эту короткую, властную, абсолютно в его духе записку, и чувствую, как по телу разливается теплая, пьянящая волна.

Отпраздновать. С ним.

Эта мысль кажется такой простой и такой… невероятной.

И я, к своему собственному удивлению, понимаю что не чувствую ни страха, ни сомнений. Только волнующий трепет.

Я действительно устала от бесконечной борьбы — за собственную жизнь, за жизнь этой бедной академии. Мне нужен был глоток свежего воздуха. И, кажется, Эдгар Рокхарт собирался мне его дать.

К тому же, я не видела его уже довольно давно – почти месяц. У него тоже, как я поняла, возникли неотложные дела. Война с Дракенхеймом разгорелась с новой силой.

Будто обозлившись на мой отказ, на то, что его настойчивость ни к чему не привела, он сосредоточился на Рокхарте. Попытался переманить у него поставщиков, пытался сорвать его поставки.

Так что, последние дни я часто ловиса себя на мысли, что мне не хватает его редкой усмешки, его несокрушимой уверенности, которое Рокхарт вселял в меня одним своим присутствием.

Так что, когда на следующий вечер к воротам академии подъезжает его карета – не простая, рабочая, а роскошная, лакированная, с гербами на дверцах и четверкой вороных лошадей, – меня колотит от волнения.

Это не просто обед в служебном домике. Это… что-то другое.

И от этого «другого» сердце сердце восторженно замирает.

Я сажусь внутрь, на мягкие бархатные сиденья. В карете пахнет кожей, дорогим деревом и его едва уловимым, терпким ароматом.

Он сидит напротив, и в полумраке его глаза кажутся темными, почти черными. Карета трогается, и мы едем в молчании, но это молчание – не неловкое, а какое-то… уютное, приятное. Гораздо более осмысленное, чем многие бестолковые разговоры.

— Вы сегодня прекрасно выглядите, госпожа ректор, — нарушает через некоторое время тишину Эдгар, и в его голосе я слышу знакомые теплые нотки.

— Спасибо, — выдыхаю я, чувствуя, как вспыхивают щеки.

Учитывая, что у меня было одно-единственное рабочее платье, Камилла как только услышала о том, что Рокхарт пригласил меня на встречу, загорелась и притащила мне все свои парадные наряды. Моих возражений она даже не слушала. Однако, благодаря ей, мне удалось выбрать действительно замечательное легкое вечернее платье нежно-зеленого оттенка.

— Как ваши успехи? Я слышал, вы произвели фурор.

И меня прорывает. Я с восторгом рассказываю ему обо всем: о письмах от новых студентов, о предложениях от спонсоров, о том, как изменилась атмосфера в академии. Я говорю, и не могу остановиться, захлебываясь словами и эмоциями.

— …и все это – благодаря вам! — заканчиваю я свой пламенный монолог. — Без вас, Эдгар, ничего бы этого не было. Спасибо.

Он отмахивается, и его рука на мгновение касается моей.

— Это я вам обязан, — отвечает он тихо. — И дело не только в нашем сотрудничестве и снижении издержек производства.

Я сразу вспоминаю тот страшный день в шахте. Лицо Гилберта, искаженное ненавистью. Боль в глазах самого Эдгара.

— Что стало с Гилбертом? — решаюсь спросить я.

При упоминании этого имени лицо Эдгара на мгновение каменеет. Улыбка исчезает, и в его глазах снова появляется тот холодный, тяжелый блеск, который я видела в шахте.

— Я пытался быть… милосердным, — говорит он глухо, глядя в окно на проносящиеся мимо огни. — Из уважения к его отцу. Я не стал отдавать его под суд. Я просто… лишил его всего. Должности, денег, влияния. И приказал исчезнуть. Убраться из моих земель и никогда больше не появляться.

Он замолкает, и я чувствую, какая боль и горечь стоят за этими словами.

— Но он не понял, — продолжает Эдгар, и его голос становится жестче. — В ту же ночь он попытался подговорить нескольких моих мастеров-литейщиков устроить диверсию. Испортить целую партию нового сплава, над которым мы работали полгода. Это была последняя капля.

Я в шоке слушаю его.

Какая же чудовищная, иррациональная ненависть! Даже после полного поражения Гилберт не успокоился.

— Теперь он за решеткой, — заканчивает Эдгар, и в его голосе – бесконечная усталость. — Но и это еще не конец. Мои конкуренты, те самые, с которыми он спелся, теперь пытаются его