Красивый. Грешный. Безжалостный - Виктория Кузьмина

заставить остаться. Крупная, с длинными пальцами и выпуклыми костяшками, которые побелели от напряжения. Кожа смуглая, в мелких белых шрамах…карта его жестокого мира, где каждый шрам … это история, которую я не знала. И на запястье был широкий кожаный браслет, потертый, темный, с тусклой металлической застежкой, знакомый, будто я где-то его уже видела, но не могла вспомнить где. Его рука тоже была в крови. Моей? Чьей-то еще?

Она казалась инородным телом, живым, яростным, вцепившимся в угасающий труп, из-за чего контраст был таким пугающим. Его жизнь против моей смерти.

Другая его рука грубо, почти небрежно провела по моему лицу, смазывая слезы, пот и кровь в одну грязную, жгучую полосу, и я зажмурилась, потому что даже это прикосновение было слишком болезненным. В темноте перед глазами остался лишь этот жуткий портрет: его окровавленная рука в браслете, сжимающая мою окровавленную руку с проклятой меткой, и я не понимала, что это значит, но понимала, что это важно.

— Тебя спасут…

Его голос, как раскаленный гравий, прожигающий сознание, оставляя черные, обугленные следы. Низкий, хриплый, будто он тоже задыхался, хотя дышал нормально.

— Тихо. Сейчас тебе помогут… Малыш… Юна?

И в этот миг, сквозь слипающиеся ресницы, я увидела это.

Метка на моем запястье, которую он так яростно сжимал, вдруг потемнела сильнее. Не просто потускнела. Она почернела, будто ее коснулось раскаленное железо или пролилась кислота, выжигая кожу, превращая ее в мертвую ткань.

От краев узора поползли тонкие, паутинообразные трещины, черные и бездонные, словно кожа под ними обуглилась и рассыпалась в прах, и я смотрела на это, не в силах оторвать взгляд, потому что это было невозможно. Она… Она сгорала. Прямо у меня на глазах, медленно, мучительно, превращаясь в пепел. Могут ли цветы гореть? Наверное, могут ведь этот цветок горит.

На руке у мужчины, что держал меня, был кожаный браслет, и меня на подкорке сознания всплыла мысль, что где-то я такой видела, но не могла вспомнить, где, потому что мозг уже отключался. Сейчас из-под него шел еле заметный дым. Словно он не горит, но тлеет, медленно, источая этот странный, едкий запах паленой кожи.

— …Спасать поздно…

Голос врача прозвучал откуда-то очень далеко, эхом в пустоте, словно доносился из другого мира.

— Показатели критические, еще от одного разряда её сердце просто разорвется.

Голос становился все тише, словно я постепенно погружаюсь под толщу воды, все глубже, глубже, и скоро не услышу ничего.

Его пальцы на моей руке вдруг свело судорогой. Он не просто сжал. Он впился в меня, в этот почерневший, трескающийся символ связи, с такой силой, что кости хрустнули, и я бы закричала, если бы могла, но из горла вырвался только хрип.

— Мужчина, она преступница, может и хорошо… что вы…!

Он смотрел только на мою руку. Но я не могла понять кто он? На то, как метка, которая когда-то что-то значила, превращалась в пепел у него на ладони, рассыпалась, исчезала, будто никогда и не существовала. И в его оцепенении, в немой ярости, застывшей на его лице, было нечто большее, чем просто гнев. Было недоумение. Было что-то первобытное и ужасное, осознание чего-то, что не должно было случиться, но случилось. А я все не могла понять и узнать его, хотя что-то внутри меня кричалоты знаешь, ты знаешь, вспомни!

В голове стало пусто. Там был лишь шум моей крови, монотонный, затихающий, как прибой, который уносит меня все дальше от берега.

Но мне было уже все равно. Я не слышала его рыка, не видела, как срывается с места охрана, не чувствовала, как его руки отпускают меня, потому что кто-то оттащил его. Я закрыла веки и впервые вдохнула без боли. Легко. Свободно. Словно кто-то снял с груди эту свинцовую плиту, и теперь я могу дышать, хотя понимала — это не значит, что мне стало лучше. Это значит, что я умираю.

Тишина.

Абсолютная.

Глухая, как в могиле, где ничего не слышно, только собственное сердцебиение, которое замедляется, замедляется, замедляется…

И в ней — лишь запах гари и медленное, холодное оседание пепла, который раньше был меткой, а теперь просто рассыпался в ничто.

Я думала о том, что странно — умирать вот так, в больнице, под ярким светом ламп, в окружении чужих людей, которым все равно. Я всегда думала, что умру по-другому.

Может быть, красиво. Может быть, в одиночестве. Но не так. Не с этим привкусом металла во рту и не с этим ощущением, что меня просто выбросили, как сломанную игрушку.

Я попыталась вспомнить что-то хорошее. Хоть один момент, когда мне было действительно хорошо, когда я была счастлива, но в голове была только пустота.

Темнота, которая поглощала все воспоминания, все мысли, оставляя лишь это — холод, боль и запах гари.

И его рука на моей руке.

Почему я не могла вспомнить его? Почему этот браслет казался таким знакомым, будто я видела его тысячу раз, но не могла сложить картинку воедино? Мозг отказывался работать, проваливаясь в темноту, и я злилась на себя, потому что это было важно, я знала, что это важно, но уже не могла сосредоточиться.

Может, в другой жизни я бы вспомнила.

Может, в другой жизни я бы поняла, кто он.

Но сейчас я хотела спать.

Я просто устала. Наконец-то можно будет отдохнуть. Раствориться в этой темноте, которая обнимала меня все крепче, все нежнее, словно мать, убаюкивающая ребенка.

Тихо.

Спокойно.

Мне так спокойно сейчас и совершенно не больно.

И в последний миг, перед тем как провалиться в ничто, я почувствовала. Его рука снова сжимала мою, не отпуская.

Глава 50. Грешный

Стул. Простой деревянный стул.

Он сидел на нем, обложенный со всех сторон тишиной, которая давила на барабанные перепонки, въедалась в кожу, заползала под ребра. Оседала там тяжелым комом, из-за чего казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет, разорвется от этого давления.

Тишиной, которую не нарушало даже дыхание. Его дыхание было ровным, размеренным, будто ничего не случилось, будто мир не перестал существовать несколько часов назад, когда он словил ее последний выдох. А вот ее дыхания... не было.

Не было.

Больше никогда не будет.

На столе перед ним лежала Она.

Его девочка.

Ее рука была зажата в его ладони с такой силой, что кости ныли, пальцы онемели, но разжать их было равносильно тому, чтобы отпустить ее в небытие окончательно, признать, что все.

Конец.

Больше