Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл

Я иду к лестнице и склоняюсь вниз, чтобы послушать, что там говорят.

– Молли здесь? – спрашивает отец. – Я послал ей СМС-сообщение, она не ответила, но я знаю, что на праздники она обычно приезжает в город, поэтому решил попробовать ее застать… Я бы позвонил, но не знаю твой номер телефона.

Мама чихает.

– Во-первых, Роджер, убери их от моего лица. У меня на них аллергия.

– Правда? Прости. Я не знал.

– Ты прекрасно знал. Мы были женаты двадцать лет.

Она выхватывает букет у него из рук и швыряет в сторону его машины.

Это просто глупость, но доставляющая удовлетворение, и я хихикаю.

– Во-вторых, если бы моя дочь хотела тебя видеть или поговорить с тобой, то ответила бы на твое сообщение, – продолжает мама. – А если она не ответила, мы оба можем предположить, что она не хочет иметь с тобой никаких дел. После твоей выходки на День благодарения я прекрасно понимаю почему.

– Не было никакой «выходки», – отвечает отец, особо подчеркивая цитируемое слово. – Я решал простой деловой вопрос. Но признаю, что неудачно выбрал время, и мне очень жаль, что она обиделась.

– Тебе «жаль, что она обиделась»? – переспрашивает мама, теперь цитируя отца. – Какое глубоко прочувствованное извинение. Я уверена, что она будет очень тронута.

Я не хочу, чтобы мама придушила отца, поэтому спускаюсь вниз, чтобы положить конец этому разговору.

– Привет, папа, – здороваюсь я, беру маму под локоток и отвожу подальше – на расстояние, с которого она не сможет нанести удар. – Что ты здесь делаешь?

Он меняет выражение лица на то, с которым обычно подписывает книги – серьезного и важного человека.

– Привет, Молли. – Он кивает на лилии. – Я принес тебе цветы, но твоя мать выбросила их на подъездную дорожку.

– У нее сильная аллергия на лилии. Тебе следовало бы знать.

Он не обращает внимания на мои слова и опускает руку в нагрудный карман.

– Я также привез тебе подарок на Рождество.

Он достает сложенный пополам чек.

Я не беру его.

– Нет, спасибо. Ты забыл про мой высокий гонорар за Мака Фонтейна? Зачем ты сюда приехал?

Он вздыхает, изображая из себя страдальца. Он словно представляет зрителей, наблюдающих за нами. Они на его стороне, готовы выразить сочувствие из-за враждебного отношения двух женщин, бросить которых у него, как очевидно, имелись все основания.

– Я хотел тебе сказать, что сожалею из-за того, что ты так расстроилась из-за фильма, – говорит он.

Не мое дело учить его извиняться, не виня пострадавшую сторону за чувства, которые эта сторона испытывает, поэтому я смотрю на него ничего не выражающим взглядом и спрашиваю:

– Ты на самом деле думаешь, что все дело в фильме?

– Дело в том, что ты отвратительный отец, Роджер, – вставляет мама, голова которой опять оказывается в поле его зрения.

– Мама, почему бы тебе не пойти развешивать мишуру? Дай мне поговорить с папой, – подаю реплику я.

– Хорошо. Но не позволяй ему портить себе настроение.

Это почти невозможно, учитывая, что мое настроение уже можно оценить в единицу по десятибалльной шкале.

– Я люблю тебя, Молли, – говорит отец таким суровым тоном, которым разговаривают с собакой, не поддающейся дрессировке. – И я знаю, что ты пытаешься пробиться, делать карьеру…

– О Боже…

– Но ты не должна ожидать особого отношения к себе. Как бы я выглядел, если бы оставил тебя в проекте, делая протекцию родне, которая не справлялась? Я могу помочь тебе другими способами. Если тебе нужны деньги… – Он снова протягивает чек.

– Черт побери! – взрываюсь я. – Ты на самом деле не понимаешь? Я пришла в возбуждение не из-за денег. Я радовалась, потому что думала, будто это означает, что ты меня уважаешь. Что ты признаешь мое существование не просто как человека, которого ты обязан пригласить на обед, если оказываешься в Лос-Анджелесе.

– Это несправедливо, – говорит он. – Я хочу тебя видеть. Ты же моя дочь.

– Я твоя дочь на твоих условиях, когда тебя это устраивает. И так было с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет.

Он прищуривается, и мелкие морщинки у глаз становятся еще более заметными. Он возбужден.

– Послушай, Молли, я знаю, что ты думаешь. Ты считаешь, что меня не было рядом, но я пытался к тебе приезжать, когда ты это позволяла. Я заплатил за твою учебу. Я разрешил тебе пожить в моем лыжном домике после окончания подготовительной школы в полном одиночестве.

У меня появляется желание захлопнуть дверь у него перед носом. Но я думаю про Сета. О том, как он заставлял меня высказывать вслух мои чувства.

– Предполагается, что это твоя маленькая оправдательная речь перед нашим слезным примирением? – спрашиваю я. – Я думаю, что тебе следует больше позаниматься самокритичным анализом твоих действий.

Он запускает руку в свои фирменно растрепанные седые волосы, в результате чего они становятся еще более «фирменными».

– Хорошо, – говорит он. – Знаешь что? Ты права. Через некоторое время я перестал усиленно пытаться с тобой встретиться. Возможно, это было ошибкой. Но тебе не нравилась моя жена, ты была в дурном настроении каждый раз, когда все-таки соглашалась со мной встречаться, и я думал, что делаю одолжение нам обоим, не настаивая на встречах. Если честно, я думал, что ты хочешь, чтобы было так.

– Дело не только в прошлом, папа. Ты сам не связываешься со мной, а когда это делаю я, ты меня в половине случаев отшиваешь. Я обижаюсь, когда ты это делаешь.

– Ну, тогда ты должна понять, как обижался я, когда ты отшивала меня.

– Ты имеешь в виду, когда я училась в средних классах школы?

– Я же уже сказал, что мне очень жаль, Молли. Я не знаю, сколько раз еще это нужно повторять.

Мне достаточно. Я хочу, чтобы он уехал.

– Хорошо, – говорю я. – Я принимаю твои извинения.

Он благородно кивает.

– Вот и прекрасно. Я это ценю. Нужно двигаться дальше, давай попробуем начать все сначала. Почему бы тебе завтра не прийти на поздний завтрак? Можем покататься на яхте под парусом. Это станет у нас новой традицией.

Я морщусь при мысли о том, как сильно подростку Молли хотелось бы, чтобы отец это придумал и предложил тогда.

Но сегодняшней Молли – взрослой Молли – не требуется, чтобы отец по ложке выдавал ей свое внимание.

И она ненавидит лодки, черт побери.

– Я расстроилась, увидев тебя сейчас, – говорю я. – Это не лучшее время.

Он поджимает губы.